Нас сильно поджимало время. Подъезжаем к библиотеке без пяти семь. Ждут. Две фигуры с букетами цветов. Мужчина и женщина. Знакомимся: Людмила Студенова и Петр Васильевич. Сажаем их в машину, они показывают, как проехать в гостиницу. С трудом, но все-таки улаживаем дела с нашим забывчивым Колей, его прописывают на Толин паспорт и дают номер. Этим же вечером приехал из Киева Павел Гурьевич Воробьев. Вальяжный, уверенный в себе, имеющий знакомства в «верхах», сидел рядом с Толей на выступлениях и был явно озадачен тем, что на Толин приезд никак не отозвались партийные власти. То, что полно народу собиралось, то, что Толю заваливали цветами, это было приятно, но без начальственной ласки для Павла Гурьевича и праздник был не праздником. Мы бы и не заметили этого, а он чувствовал себя неуютно: «Как же так, Анатолий Наумович, в чем же дело?» Толя посмеялся: «Я им не нужен, и они мне не нужны».
В Чернигове мы пробыли два дня, вечером пригласили всех на прощальный ужин, по сему поводу Павел Гурьевич взял билет на ночной автобус. Наши черниговцы наконец расслабились, они были очень гостеприимны, очень радушны, но чувствовалась их скованность, возможно, робели перед Толей, а тут повеселели. Мы выпили за них, за Толиных «земляков», хотя прожил он в Чернигове всего четыре дня, пока его мать лежала с ним в родильном доме. Но зачем считать? Земляк есть земляк.
— Ты мне обещал, что мы заедем в Щорс, — сказала я Толе.
— И я с вами туда поеду. — Павел Гурьевич вскочил со стула и побежал продлить номер в гостинице, и когда вернулся к столу, мы выпили за него.
Пришла пора выпить и за Колю.
— У нас с Таней, — сказал Толя, — нет общих детей, но зато у нас есть Коля, которого мы любим, как родного сына.
Поскольку в этих словах заключалась истинная правда, мы эксплуатировали этот тост в дальнейшем много раз.
В Щорсе мы начали с дедушкиного дома, где находится горсовет. Одноэтажный, вытянутый в длину, в комнатах стандартная учрежденческая мебель, на стене — портрет Ленина, на другой — портрет Горбачева, прошло уже несколько месяцев, как он вступил «на престол». Пишущие машинки, телефоны. Представить себе сейчас этот дом живым и теплым уже невозможно, все выветрил казенный дух, но мне все равно было интересно посмотреть на него — как-никак родной дом Рыбаковых.
Я хорошо помнила Толин рассказ: дедушка воспитывал своих детей в строгости. Однажды Толина мама, еще будучи девушкой, несла зажженную керосиновую лампу в столовую, неожиданно повернулось стекло, ее руки коснулось пламя, но она не только не бросила лампу на пол, она не позволила себе даже вскрикнуть и, только поставив лампу на стол, расплакалась от боли…
Бюро прогнозов обмануло: вместо 23 градусов — 14, солнце не согревало, кладбище насквозь продувалось ледяным ветром. Просторное, тихое, солнечные блики на траве, сосны уходят ввысь, редкие ограды. Я поотстала немного, походила одна, не хотелось торопиться. А Толя сразу повел Воробьева и Колю к братской могиле. И я к ним присоединилась. Постояли, помолчали, пошли назад к машине. Налево от кладбищенских ворот через дорогу начинаются знаменитые сосновые леса. Я люблю сосновые леса больше, чем смешанные, люблю ходить босиком по желтым иголкам, искать грибы. Пожить бы здесь недельку в июле, когда появляются первые белые… Толя меня поддерживает: «Можем приехать, мои родственники снимут нам дом». Здесь, в Щорсе, живет его то ли двоюродная, то ли троюродная сестра по отцовской линии. «Кстати, — говорит Толя Воробьеву, — нам обязательно надо их навестить. Раз нас видели в горсовете, значит, и они знают, что мы приехали. Тут такие новости разносятся мгновенно. Посидим у них часок, милые люди». — «О чем речь, — соглашается Воробьев, — куда вы, туда и я, едем к родственникам».
И действительно, они нас ждали, выглядели в окно машину, заспешили к калитке, не ведая и не предчувствуя, что в лице компанейского Павла Гурьевича сама судьба шагнула на их порог. Его зовут Ефим, ее — Нина. Повела она меня через огород к водопроводному крану помыть руки.
— А у тебя, Таня, дети есть?
— Есть. Дочь.
— Взрослая?
— Взрослая.
— Замужем?
— Да.
— И институт кончила?
— Кончила.
Она смотрит на меня, протягивает полотенце.
— Счастливая ты, Таня!..
— Чем же?
— Счастливая.
Прибежала на обед дочка, худенькая, черноглазая, здоровается за руку, ладошка вялая. В прошлом году окончила школу, поступала в Институт культуры в Киеве, провалилась, вернулась в Щорс к родителям. Временно работает в библиотеке, деньги маленькие, но получила хорошую характеристику. На эту характеристику все упования, все надежды, будет снова пытать счастья, поедет через два месяца в Киев.
— Поступит, нам и умирать можно, — говорит мать. Взгляд требовательный. Отец смотрит на дочь ласково. Заступник «Характеристику хорошую, — говорит, — трудно получить. Должны такое взять во внимание». Хотят верить в справедливость, надеются, что там, в Киеве, кто-то внимательно вглядится в их дочь, оценит и трудолюбие, и усидчивость, что «ни в кино не ходила, ни на танцы, сидела за учебниками».
