— Я буду его беречь. И не дам его в обиду. Но мы никуда не поедем.
Постепенно гнев проходил, уступив место усталости. Он знал, что Мария не должна оставаться, что для всех было бы лучше, если бы она поехала с сыном в деревню. Директор понимал, что ей следовало выполнить то, что он сказал. Но одновременно он чувствовал, как слова Марии возвращают ему спокойствие. Наконец он оторвал взгляд от оконного стекла.
— И это твое окончательное решение?
— Да.
— Спасибо! — Он глубоко вздохнул, ему не хватало воздуха.
— Приготовить тебе что-нибудь поесть? — спросила Мария.
— У меня уже нет времени, — сказал он. — Я заехал, чтобы увидеть тебя. А теперь мне пора. И так слишком долго меня не было на фабрике.
— Подожди, я хоть бутерброды тебе сделаю.
— Спасибо.
Он поцеловал жену и вышел из дома. По лестнице директор сбежал не оглядываясь. Нужно было как можно скорее возвращаться.
«Если они останутся, — подумал он о Марии и Кшиштофе, — надо будет время от времени им звонить».
— Вы что-то сказали? — спросил Лех.
— Простите?
— Мне, видимо, послышалось, — смутился водитель.
— Ничего, ничего, пан Лех. Тут так закрутишься, что для себя времени не остается…
— Это правда. — Водитель притормозил. Чуть не попав под машину, дорогу перебежал мальчик в зеленом плаще. Мать стояла на краю тротуара и заламывала руки.
— Заболтается такая, — буркнул Лех, — а потом рыдает.
— У вас хорошая реакция, — похвалил его директор.
— Я уже столько лет езжу.
«И я тоже столько лет, — подумал директор. — И по ухабам, и сейчас, когда полегче стало. Но кто мог предположить, что случится такое? Кто мог предположить?»
Он застегнул плащ на все пуговицы, потому что почувствовал пронизывающий холод, и ехал дальше молча.
Лех сказал:
— Ну вот мы и дома.
Директор взглянул на высокий огненный столб. Его было видно со всех сторон, казалось, что он рядом, что обжигает даже здесь. Жарко становилось при одном только виде этого, готового к прыжку, ярко горящего пламени, которое в любую секунду могло сломать шаткие барьеры, поставленные на его пути людьми, — из воды и песка, из пота и боли распухших от тяжести лопат рук.
Постояв минуту, он повернулся и вошел в здание дирекции. И никто не знал, о чем думал директор, глядя на разбушевавшуюся огненную стихию.
Огонь выглядел так, словно потоком низвергался с черных облаков.
Тут все было иным, непохожим на то, что он видел из окон дирекции. Там Терского от огня отделяло большое пространство, а кроме того, два цеха и стены административного здания. Даже возможность спастись, даже ожидание помощи воспринималось там совсем иначе, чем здесь, даже страх был другим.
Неуверенность, боязнь того, как его примут, проходили. Он все меньше думал о себе, все больше чувствуя близость к этим людям. Здесь в расчет принималось только одно — кто сколько земли бросил на растущий вал, здесь значение имело лишь то, хватит ли у людей сил, чтобы успеть все сделать до конца. А дело было простым: рыть, борясь со страхом, строить плотину против смерти.
Огонь выглядел так, словно он доставал до неба и облаков.
Они. Почему он думал так, отделяя себя от этих людей? Потому что делал другую работу? Они всегда были вместе, хорошо знали друг друга. Это они выдвинули его из своих рядов. Не вытолкнули из толпы, а просто велели выйти вперед. Это было не поражение, а победа.
Здесь, у подножия вала, в пыли, потерял он вкус горечи, который принес с собой. Песок скрипел на зубах. Это был уже другой вкус, и совсем другого рода усталость делала тяжелыми его руки. Терский не чувствовал страха ни в себе, ни в тех, кого он видел рядом с собой склонившимися к земле. Спокойствие, несмотря на опасность, упрямство в работе, но не страх. Все сведено к простым движениям тела и к простым линиям мысли.
Пожар земли поджигал небо; из черных туч падал густой поток огня.
Почему так получается, что руки, которые вознесли человека вверх, не хотят протянуться потом, чтобы его поприветствовать? Разве обязательно надо превозмочь себя, чтобы не плыть по течению, как лист? Разве только мозоли на руках должны напоминать о молодости и о прошедшей жизни? Почему каждый на свой страх и риск снова начинает искать то, что уже давно известно, но слишком легко улетучивается из памяти?
— Товарищ секретарь, — сказал парень в промасленном комбинезоне. — Отдохните.
— Как твоя фамилия?
— Гмерский.
— Ученик?
— Да.
— Родители знают, что ты остался на фабрике?
— А где же я должен быть? — удивился парень. — Они знают, почему бы им не знать.
— Закурить дашь? — спросил Терский. Он уже много лет не курил. Но сейчас, именно в этот момент, ему захотелось взять в руки сигарету, почувствовать вкус дыма во рту.
— Пожалуйста.
— Благодарю.
Курили только они двое. Другие не прерывали работы, но некоторые тоже начали распрямлять спины.
— А ведь могли бы уже нас и сменить, — сказал парень.
— Придут.
— Посмотрим.
