и шапки-ушанки при этом кидать.
Пора бы отречься от праздного люда,
ведь каждое действо имеет антракт.
Присцилла Лейн-Пресли гремела посудой,
ногой отбивая три четверти такт.
Нету слова по-французски.
Нету слова по-английски.
Пойте, пьяные тунгуски,
где глаголют аферистки.
И, вибрируя телами,
наступавшие на пятки
пропадут за зеркалами,
помутневшими на святки.
И опять ворвётся ветер,
и опять отбросят пяльцы,
ковыряя на паркете
свои чувства, словно пальцы.
Ты – Санчо, я – Панса. И хватит об этом.
Не надо стучать по кларнету кастетом.
Прилипшая к памяти музыка ночи
волнует не шибко, тревожит не очень.
Пускай серебрится! Пускай пузырится!
И катится до фараона гробницы!
Но где бы голодная выпь ни кричала —
всё будет, как прежде, всё станет сначала.
Есть женщины, ради которых…
Есть женщины, возле которых…
Есть женщины, мимо которых…
но нету таких, чтобы враз!
устроить могли бы заторы
на автомобильных просторах,
ныряя в атласные шторы
не завтра, а прямо сейчас.
Она в руках держала флейту
и, прячась за картон,
смыкала градус Фаренгейта
и полутон.
Под скрипы старой дверцы шкапа
варганила с листа,
что молью съеденная шляпа,
как её мечта.
Что килограмм румяных яблок,
сплошь из папье-маше,
её выкручивает набок
и делает «туше».
А взор разменивать понуро
на паутину чердака?
Она, заблудшая натура,
случайная пока.
Но не к сеньоре или донне,
через поля – луга,
на раскалённые ладони
ходила к ней пурга.
Внебрачная ночь холодна и долга,
хотя ни при чём вековые снега,
и всякого из настоящих Дега
зимою альпийские манят луга.
О как же скучает, кто рано остыл!
кто числился в списке, однако не жил,
а в небо подняться охоту отбил
орёл, клекотавший у свежих могил.
Вам, хранительницам быта,
окрылявшим ремесло,
настоящим Афродитам,
а не девушкам с веслом,
будет пусть такая малость-
чтобы каждой, чтобы вся! —
жизнь всегда бы улыбалась,
а не ухмылялася.
Порою ни за что поручиться нельзя.
А вот, что Григория ни с кем не спутаешь – это можно. Здесь всё коричневое: плащик короткий, портфельчик потёртый, кепочка набекрень. Нет, волосы – чёрные, с обильной проседью, спутанные, как у байкера (мотоциклиста, то есть, по-нашему). Ах, да, ещё: глаза карие, кажется, но что немного безумные – точно. Впрочём, таких тоже – пруд пруди.
Зато как он пел, как зарифмовки читал вдохновенно… Не хуже, ей-Богу, любого областного артиста.
И это когда вся публика орала: «банда! банда!», и хрипела: «наелся, да?!».
И это когда вся публика визжала от ненависти к продажным наездникам и стонала от любви к проигранным денежкам.
А как вообще насчёт жизни, самой что ни на есть обычной? Стоит ли тебе захлёбываться радостью: «кто сказал, что нет привоза?» – если твой шанс, в отличие от моего, не придержали, как наездник свою лошадь на финише? Стоит ли приплясывать: «плачь, милый, плачь – степная кобылица с огромной ягодицей несётся вскачь!» – если мою мечту, в отличие от твоей, снимают с дистанции, как галопирующую лошадь?
Наверное, стоит. Если ты – Григорий, любимец второго этажа Центрального московского ипподрома.
Ноги перспективного и ещё более голодного художника-графика Степана намертво встали у второсортного, но ресторана на пересечении Раздольной и Коммунистической. В это время, треклятое, большинство людей вкусно и плотно обедало, и Степан не хуже других имел громкие желудочные бульканья. О, сейчас бы три котлетки по-киевски… Первую котлету положить на 50 граммов водки (всё равно какой), вторую – на 50, а дальше пить и занюхивать. И медленно глотать, по маленькому кусочку, разглядывая где-то очень далеко неназойливо и дружелюбно галдящих посетителей.
Или на креплёное «Арбатское» – раз котлету, два котлету… Кто сказал глупое слово «десерт»? Смешняга!
Денег у Степана не водилось, как назло. Одни мечтания, никаких метаморфоз.
И тут сказочно подфартило: к ресторану выруливает свадебный кортеж. Степан с полными изысканных фраз поздравлениями, как ручная акула, начинает делать круги и одновременно тереться, вот он уже внутри заведения, вот и водка в рюмке, потом ещё одна. А котлеты всё нет.
Тут как тут явилось озарение: овалы лиц молодожёнов предельно правильны – две буквы «о», расположенные рядышком. Как на двери туалета. Развеселился Степан и поведал торжественно об открытии. Гости переполошились и побежали в фойе сверяться, прихватив с собой Степана. Не добежав почему-то пару метров до эталонно-туалетной таблички, вероломно стали его бить по всему телу, особенно по морде, безо всякого уважения к творческой утончённой душе.
Степан с трудом доковылял до мастерской, где от обиды переломал не только «мягкие», но и «твёрдые» карандаши.
