Мы переспали в тот вечер. Мне было так стыдно потом! Но, однажды войдя в мою жизнь и… в меня, он повторял это снова и снова. И с каждым разом наш секс становился всё более близким, понятным. Как само собой разумеющееся! Как потребность в еде, мы нуждались друг в друге. Несмотря ни на что. На жену, которую он привёз в Петербург из Батуми. На его семилетнего сына, Артурке тогда было семь. На мою Сонечку, всего лишь на год его младше. И уж тем более, на Окунева, чьё мнение на тот момент тревожило меньше всего…
— Я разве вам позволяла войти? — изображаю саму неприступность. Встаю, оправив халатик и вздёрнув лицо.
Левон приближается, на ходу избавляя себя от халата. Неспешно, зазывно снимая его. Я испуганно пячусь.
— Левон! Ты закрыл кабинет? — позади меня стол.
Он, опомнившись, быстро идёт, закрывает замочек:
— Так соскучился сильно, забыл обо всём!
И опять… Его руки на теле. Щетина царапает кожу, дыхание жаром горит на щеке.
— Моя дорогая, скучал! Я безумно скучал, — шепчет он, раздевая, сжимая попутно всё то, что пока недоступно ему в голом виде.
— Левонушка, Лёва, ммм, да, — раздвигаю я ноги, давая ему всю возможную власть над собой.
Он вторгается! Крик гаснет в страстном объятии. В сладком, влажном цветке наших губ. Он внутри. Я — его. И плевать на другое. Пускай Окунев трахает шлюх! Пусть рожает детей. Мне плевать! Я уйду от него. Я уйду, чтобы стать Маргаритой Мамедовой.
Мы давно так решили с Левоном. Что разведёмся вдвоём. Он с Тамарой давно не живёт и не спит. Мы с Ромуликом тоже живём как соседи. Дети? Мой старший подрос. А у Сони сейчас на уме одни шмотки, косметика и пресловутая женская дружба. В идеале, конечно, хотела дождаться ещё, пока дочь подрастёт. Всего-то пять лет до её совершеннолетия. Мы с Левоном ждём дольше! Уже семь лет нашей тайной любви.
Но раз так получилось. Раз Окунев решил «сострогать» себе новых детей, то пусть катится к той, кто дороже меня. Пусть берёт её в жёны! А я? Наконец-то начну всё с нуля…
— Русалочка, ты чем-то расстроена? — трётся Левон о мою покрасневшую щёку.
Я у него и Русалочка, и Ариэль, и Незабудка, потому, что «забыть не могу». Вот только Марго, Маргаритка называть себя запрещаю! Так называл меня Окунев. Так можно только ему.
— Да так, пациентки тяжёлые. Все норовят сделать аборт, — отвечаю, ища свои трусики. Нахожу на полу. Зацепились за ножку стола. И решаю засунуть их в сумочку. Не надевать же теперь!
— Ты не сможешь их всех убедить, моё солнце, — Левон благодарно целует меня, — Но попробовать стоит.
— Одну убедила не делать, — вздыхаю. Конечно, опять вспоминаю про Зою. Вот именно ей стоит сделать аборт. Хотя… Зачем уж теперь? Пусть рожает.
— Вот видишь! — смеётся Левон, поправляет одежду.
Я ныряю ладонью под полу рубашки. Мешая её застегнуть. Поросшая волосом грудь, как ковёр, шерстяная и мягкая. Так охота заснуть у него на груди. И проспать там всю ночь. А наутро проснуться, увидеть его, ещё сонного, тёплого. Прижаться неистово, дать ему повод себя отлюбить…
— А у тебя что нового? — я поправляю ворот его рубашки, убираю свои волоски.
Левон усмехается. Он переоденется, знаю! Перед тем, как домой идти, всегда надевает другую одежду. Ведь у жены волос тёмный. Не хочет расстраивать. Не то, что мой Окунев. Вообще не стыдится домой приносить. Ни чужие волосья, ни запах…
— У меня, — отвечает Левон и вздыхает.
— День тяжёлый? — пытаюсь понять.
— Можно и так сказать, — ласкает он взглядом. Глаза неторопливо скользят по лицу, а пальцы затем повторяют маршрут, — Рит? — произносит.
Мне чудится далее, что-то подобное: «Рит, выходи за меня?». Я уже готова ответить ему. Заблаговременно дать положительный ответ. Я готова! Я так долго жду…
— А? — улыбаюсь. Дышу его терпкостью, горечью, страстью пропитанных близостью тел.
Левон опускает глаза:
— Тамара беременна, — и мир обрывается в тот же момент.
— Что? — губы шепчут беззвучно. А мозг не способен принять эту новость всерьёз.
— Я недавно узнал. У неё уже два с половиной, — вздыхает Левон.
— Месяца? Два с половиной месяца? — сама не замечаю, как рука под рубашкой, недавно ласкавшая, крепко вцепляется в гущу волос на груди у Левона.
Он болезненно кривится:
— Рита, прости! Я не знал.
— Ты не знал? — я пытаюсь его оттолкнуть. Только он неподвижен.
— Рита, родная! Прости! Ну, прости. Просто… Так получилось, — настойчиво шепчет мне в губы, пытается снова приникнуть к ним.
— Нет! — как могу, я противлюсь. Сумев оттолкнуть, выползаю, встаю в полный рост. Правда, в моём случае быть вровень с ним всё равно не получится, — Ты же сказал, что не спал с ней? Как получилось?
— Не спал, — отвечает Мамедов и трёт переносицу.
— Так значит…, - во мне брезжит лучик надежды, — Значит, ребёнок не твой?
— Прекрати! — осаждает меня. Да так резко, что я почти ощущаю физически боль этих слов, — Это исключено! Этого просто не может быть, ясно?
— Чего? Думаешь, ты можешь ей изменять, а она тебе нет? — то же самое я говорила и мужу. В своё время. Когда он пытался понять, с кем я сплю.