— Сама налей кофе. Терпеть не могу! А я пошла! Спокойной ночи! — резко, отрывисто произнесла старуха и новой шаркающей походкой отправилась вон из комнаты.
Повисла мертвая тишина.
— Боюсь, мама нездорова, — в конце концов заметил Роберт. — Надо, чтобы она показалась врачу.
— Да!
Вечер прошел в молчании. Роберт и Сесилия разожгли огонь в камине и остались в гостиной. За окнами лил холодный дождь. Оба делали вид, будто читают. Обоим не хотелось проводить вечер в одиночестве. Несмотря на непостижимые зловещие перемены, вечер пролетел быстро.
Около десяти часов вдруг появилась Полин в синей шелковой накидке. Закрыв за собой дверь, она подошла к камину. Потом с ненавистью, с откровенной ненавистью посмотрела на молодых людей.
— Вам надо как можно скорее пожениться, — проговорила она неприятным голосом. — Будете выглядеть приличнее, вы ведь страстно влюблены друг в друга!
Роберт молча вскинул на нее взгляд, потом сказал:
— Мне казалось, мама, ты против родственных браков.
— Против! Но вы не родственники. Твоим отцом был итальянский священник.
Полин вытянула со вкусом обутую ножку к огню — прежним кокетливым движением. Ее тело стремилось повторять привычные изящные жесты. Однако что-то в ней надломилось, и теперь Полин была похожа на жуткую карикатуру на саму себя.
— Мама, это правда?
— Правда! Еще бы не правда! Это был достойный человек, иначе он не стал бы моим любовником. Это был в высшей степени достойный человек и не заслужил такого сына, как ты. Это счастье досталось мне одной.
— До чего же неприятно, — медленно проговорил Роберт.
— Неприятно? Тебе? Напротив, тебе повезло. А вот мне — нет, — ехидно отозвалась Полин.
Ужасно было смотреть на нее, словно разбился бокал из венецианского стекла, который потом склеили в нечто уродливое, с выступающими острыми краями.
Она ушла так же неожиданно, как пришла.
Миновала неделя. Полин не оправилась от потрясения. Похоже было, будто все нервы в ее теле одновременно, как сумасшедшие, завопили на разные голоса. Приехал врач, прописал снотворное, потому что она не могла заснуть. Без таблеток она совсем не спала и ходила взад-вперед по комнате, отвратительная, жестокая, источающая смрад ненависти. Ей было невмоготу даже смотреть на сына и племянницу. Когда же кто-нибудь из них все-таки приходил к ней, она спрашивала, не скрывая злости:
— Ну? Когда же свадьба? Или уже отпраздновали?
Поначалу Сесилия была в ужасе от того, что совершила. Она поняла, что как только ее обвинение пробило прекрасную броню, в душе начались корчи. Это было ужасно. Сисс так измучилась, что едва не раскаялась в содеянном. А потом подумала: такой ее тетушка была всегда. Так пусть до конца своих дней живет со сброшенной маской.
Однако жить Полин оставалось недолго. Она сморщивалась прямо на глазах. Все время проводила в своей комнате и никого не желала видеть. Зеркала по ее приказу были убраны.
Роберт и Сесилия сидели в гостиной вдвоем. Насмешки сумасшедшей Полин ничуть не повлияли на их привязанность друг к другу, вопреки ее ожиданиям. Однако Сесилия так и не посмела признаться Роберту в том, что она сделала.
— Как ты думаешь, твоя мать любила хоть кого-нибудь? — решилась спросить однажды вечером Сисс.
Роберт внимательно посмотрел на девушку.
— Себя! — помолчав, сказал он.
— Она и себя-то не любила, — отозвалась Сисс. — Это было что-то другое — что это было?
Не в силах найти ответ, она с мольбой повернулась к нему.
— Власть! — коротко ответил Роберт.
— Какая власть? Я не понимаю.
— Она жила за наш счет, — с горечью произнес Роберт. — Она была прекрасна и подпитывалась чужими жизнями. В последние годы мной, а прежде — Генри. Присасывалась к чьей-нибудь душе и высасывала из нее жизнь.
— Ты не простишь ее?
— Нет.
— Бедная тетушка Полин!
Но на самом деле Сисс не жалела ее. Ужас, вот что она испытывала.
— Я знаю, у меня есть сердце, — со страстью проговорил Роберт, ударяя себя кулаком в грудь. — Но оно опустошено ею почти до дна. Я знаю людей, которым нужна власть над другими людьми.
Сисс молчала, да и что тут скажешь?
Через два дня Полин нашли в постели мертвой. Она приняла слишком много веронала, и ее ослабевшее сердце не выдержало. Но и будучи в могиле, она сумела-таки нанести ответный удар сыну и племяннице. Роберту она великодушно завещала тысячу фунтов стерлингов, Сисс — сто фунтов стерлингов. Все же остальное, включая главные сокровища своего антиквариата, она отписала будущему «Музею Полин Аттенборо».
После обеда, за стаканом вина Родон обычно говорил близким друзьям:
— Ни одна женщина больше не будет спать под крышей моего дома! — Поджимая губы, он произносил это с гордостью, как будто похваляясь. — Даже моя экономка уходит спать к себе домой.
