Этих простыми фразами она смогла охватить всю сумятицу жизни его отца, собрав в утешительную посылку все те безумия, которые отец натворил в старости: развелся с матерью Энрике после сорока лет брака, упрямо жил один, хотя многие женщины были бы счастливы позаботиться о нем, лишь бы слышать волшебную музыку его души.
Гильермо переехал в квартиру-студию в двух кварталах от них, превратившись в ежедневное дополнение к жизни Энрике, которое порой становилось ему в тягость. В последние пять лет Энрике раз в неделю ходил на ланч с отцом; также каждую неделю, но в другой день, Гильермо по вечерам оставался с мальчиками, а потом раздавал ценные указания. Почти ежедневно отец и сын говорили по телефону. Когда Энрике был юношей, они то воевали, то не разговаривали друг с другом, а теперь стали одним человеком. Слушая, как его жена легко обобщает длинный список иррациональных и противоречивых поступков Гильермо, Энрике одновременно и успокаивался и раздражался.
В день похорон Энрике оказался один в их спальне, в то время как Маргарет одевала детей и, не теряя присутствия духа, без устали обзванивала многочисленных родственников мужа, подбадривая их и напоминая, чтобы они прибыли в нужное время в нужное место. Наконец она поднялась, чтобы проведать Энрике.
В зрелые годы Маргарет, как и всегда, была собранной и подтянутой. Даже одетая в свой самый строгий наряд, серую юбку, белую блузку и серый жакет — почти деловой костюм, благодаря легкой походке, густым темным волосам, круглому белому лицу, оживленным голубым глазам и приветливой улыбке она по-прежнему выглядела как молодая девушка. Яркая и незаурядная, она излучала уверенность и оптимизм.
— Как я выгляжу? — Энрике был в черном элегантном костюме от «Армани». Он выбрал темно-бордовый галстук. — Или это чересчур? Может, надеть черный галстук?
— У тебя нет черного, — ответила Маргарет и поправила ему узел галстука. — Ты потрясающе выглядишь. Гильермо бы тобой гордился. Он обожал, когда ты наряжался. Однажды он сказал мне, что я всегда безупречно тебя одеваю и что до нашей встречи ты был неряхой.
— Тебе же не нравилось, как он одевался, — сказал Энрике.
— У него был ужасный вкус, — согласилась Маргарет и рассмеялась, будто это только добавляло Гильермо обаяния. — Помнишь тот костюм, что он для тебя купил?
Двадцать лет назад, в знак примирения после очередной бурной ссоры, вспыхнувшей из-за — кто бы мог подумать?! — разных мнений о новом фильме, Гильермо подарил Энрике костюм-тройку, который был как минимум на два размера больше, чем нужно. Огромный костюм имел свободный покрой и идеально подходил его самовлюбленному отцу, но нелепо смотрелся на тощем Энрике. Мало того, костюм был какого-то необычного зеленого цвета, и Маргарет утверждала, что у Энрике в нем такой вид, будто у него расстройство желудка.
— С ума сойти, вот умора! — засмеялась, вспомнив об этом.
Гильермо считал, что обладает прекрасным вкусом в одежде. Маргарет чувствовала это и никогда не высмеивала его плебейское пристрастие к ярким цветам или стремление подражать внешне непритязательному стилю потомков первых переселенцев, что в лучшем случае кончалось тем, что он покупал в «Брукс Бразерс» одежду, в которой становился похож на павлина. В ней он выглядел не как человек из Вестпорта, а как латиноамериканский диктатор в изгнании, нашедший пристанище в Гринвич-Виллидж.
Но то, о чем говорила Маргарет, не радовало Энрике. Он вспомнил их последнюю ссору, ужасные слова, привычный поток оскорблений. После рождения Грега они договорились о перемирии. Но официально мир так никогда и не был заключен. Они решили не убивать друг друга и заключили стратегическое соглашение во имя славы и процветания имени Сабасов. Если Энрике и говорил отцу, что любит его, то либо подшучивая над ним, либо не зная, как закончить письмо или попрощаться. Тогда он еще не верил, что дни старомодной искренности в духе Диккенса сочтены.
— Мне так жаль, Пух, — сказала Маргарет, видимо заметив, как опечалился ее муж. Погладив его по щеке, она встала на цыпочки, нежно поцеловала его и прошептала: — Я тебе очень сочувствую.
Мутная волна, которую он тщетно старался удержать, вдруг поднялась и выплеснулась наружу, сдавила грудь. Энрике согнулся, словно его сильно ударили в живот. Он почувствовал прикосновение Маргарет, которая пыталась его обнять. Он оттолкнул ее, пряча лицо, горевшее от злости и стыда. Он предал свою семью, втайне высмеивал родственников, поддерживал видимость мира с отцом, матерью и братом, чтобы их семейные сборища с ее детьми не были уж совсем невыносимыми. Теперь ему казалось, что все это было делом ее рук, в том числе то, что он не остался с умирающим отцом. Это Маргарет внушила ему, что нет смысла сидеть всю ночь в больнице, что это все равно ничего не изменит, что Грег и Макс будут волноваться, а сам он только выбьется из сил.
— Он в коме, — сказала она. — Он не знает, кто возле него.
