Энрике отвел взгляд от ее бездонных глаз, сверкающих в мерцающем желтом свете стоявшей на столе свечи: он хотел немного отдохнуть от их колдовской силы. Ее слова пролили бальзам на его раны. Если бы его спросили, он бы предположил, что заочно Бернард отзывается о нем весьма пренебрежительно. Энрике сам не сознавал, насколько болезненно на нем отразилось то, как мир воспринял его раннее возмужание, насколько сильно он боится неопределенности будущего. Через три месяца должен был выйти его третий роман, и Энрике понимал, что шансы на успех у него невысокие. Первый тираж составлял всего пять тысяч экземпляров, на рекламу не выделили ни копейки, а редактор перестала отвечать на его звонки, перепоручив все технические вопросы, связанные с публикацией книги, молодой помощнице — верный знак того, что он уже не считался звездой. По утрам он все чаще просыпался от жуткой боли в животе, словно его проткнули железным прутом. Нужно было не меньше часа лежать, растянувшись, массируя живот и расслабляя мышцы, прежде чем боль стихала. Энрике никому не рассказывал об этом физическом проявлении страха. Он не говорил ни одному из друзей, что ему кажется, будто все против него, будто все — писатели, критики, редакторы, владельцы книжных магазинов и читатели — только и ждут его провала, чтобы мир мог снова поверить, что быть писателем — тяжкий труд, что это дается совсем не так легко, как, по их представлениям, давалось Энрике. Как убедить их простить ему эту кажущуюся легкость? Объяснить, что ничего само не приходит, что работа над его автобиографическими и, судя по всему, второсортными книгами потребовала всех его сил и каждой минуты каждого дня? Он боялся, что перед ним вот-вот захлопнут единственную дверь, которую ему удалось приоткрыть, лишат единственного пристанища, где он мог чувствовать себя в безопасности в этом полном опасностей мире.
— Ау? — Маргарет подалась вперед и теперь с веселой улыбкой смотрела на него. — Ты здесь?
Встретившись с ее смеющимися глазами, он вернулся к реальности, вновь стал собой, точнее, тем, о ком она говорила. Улыбнувшись, будто он был хозяином положения, Энрике сказал:
— Теперь ты меня дразнишь.
— Дразню? В смысле?
— Бернард? Гордится мной?
Она пожала плечами — плечи у нее были узкие и изящные.
— Еще бы он тобой не гордился. Все остальные его друзья — либо утомительные зануды, рассуждающие о политике, либо мальчишки, которые до сих пор делят квартиру с приятелями, не работают и безуспешно ищут себя. А ты — взрослый, состоявшийся человек. Ты сделал карьеру. Ты три года прожил с женщиной. Ты — мужчина.
Энрике откинулся на твердую деревянную спинку стула. Для него вдруг стали очевидны три вещи. Первое: у него есть реальный шанс завоевать эту милую, умную, неунывающую, красивую молодую женщину. Второе: то, что Маргарет считает его зрелым, уверенным в себе художником, взрослым человеком, нашедшим свое место в мире, безусловно, льстит ему, но совершенно не соответствует действительности. И последнее: сильнее всего на свете, даже сильнее, чем очутиться в ее объятиях, ему хочется на самом деле стать таким, каким видят его эти бархатные глаза.
Стоя возле надгробия какого-то нью-йоркского богача, Энрике думал, что ему придется сделать этот эстетический выбор, самый долговечный из всех, за Маргарет — без ее участия и консультации. Из горького опыта он знал, насколько глупо пытаться угадать, что она бы предпочла. Сказать, что за двадцать девять лет семейной жизни он не принял ни одного решения, не посоветовавшись с женой, было бы романтичным, но сильным преувеличением. Обычно он интересовался ее мнением о своих текстах и деловых вопросах, но только не посреди совещания, или перед дедлайном, или когда ему просто не хотелось спрашивать. Порой же просить совета у жены было бы жестоко. Но в нынешнем выборе необходим был ее тонкий вкус. Энрике не имел представления, предпочла бы она лежать на западном или восточном краю участка XIX века. Место для новых могил там освободили за счет каменных дорожек — раньше они пролегали между изящными памятниками на могилах богатых семейств эпохи Генри Джеймса. Ему хотелось спросить Маргарет, что бы выбрала она — открытый участок между двумя густыми кленами или тенистый под ветвями древнего дуба.
