- Не делай глупостей, Аквадей... - воспротивился Христов, стараясь запрятать верёвку, но актёр уже схватился за неё и, дёрнув несколько раз, вырвал из рук. - Нет! Верни верёвку! Это реквизит, за него студия платила!
- Идите прочь, - сурово отослал Аквадей. - Пришла пора сыграть мою последнюю роль, но зрителей я не желаю.
- Господи, Аквадей, да не сходи ты с ума! - заорал Христов. - Ты мерзавца убил! Нехорошего человека! Он угрожал нам! Тебе медаль надо дать, а ты в петлю лезешь! Успокойся и приди в себя!
Аквадей горестно покачал головой.
- Ты не понимаешь, - прошептал он. - Я ведь
И Мария вновь потянула Христова за руку. И вновь он ей подчинился. Когда они уходили прочь, режиссёр не осмеливался оглянуться, но вслушивался, вслушивался, надеясь, что сук, вокруг которого Аквадей намотал верёвку, не выдержит и обломится... однако треска не прозвучало, и лишь в какой-то момент Христову почудилось, что за спиной кто-то тихо и сдавленно захрипел.
Стемнело. Начался мелкий дождь. На небе рассыпались звёзды. Моржонок вырос, встал на ноги и шагал теперь рядом с Марией. Остановились они, лишь зайдя достаточно далеко, чтобы не видеть сцену трагедии. Втроём они спрятались под раскидистое дерево, и Христов приобнял Марию за плечи, а та притулилась к нему, как доверчивое дитя.
- Я хочу, чтобы ты знал, - проговорила она. - Ребёнок, которого я ношу... он от Павла.
Христов вздрогнул, но в целом принял новость мужественно, как подобает сильному человеку. Некоторое время они молчали, и даже моржонок прекратил бормотать по-немецки. Когда Христов заговорил, то сам удивился тому, что слова, которые он не чаял найти, будто сами собой зародились в нём и теперь изливались, как умиротворяющее заклинание.
- Я люблю тебя, Мария, - шептал Христов. - И ребёнка твоего я люблю, потому что он - твой. И я буду растить его, как собственного, если только ты согласишься остаться со мной... навсегда.
- Я согласна, - сказала Мария и сильнее прижалась к Христову. Кожа её была гладкой и тёплой. Режиссёр провёл пальцем по её щеке, и Мария вздохнула. - Подумать только! Теперь всё это кажется таким далёким... ведь я была совсем другим человеком...
- Я тоже был другим, - сказал Христов. - Ещё сегодня утром. Ты правильно сказала, работа меня совсем ослепила. Но к чёрту кино, я хочу реальную жизнь! Я словно жил всё это время на бочке с порохом и лишь теперь додумался слезть с неё. Понимаешь меня?
- Понимаю... Ой, смотри, кто это там?
Христов присмотрелся: и правда, кто-то двигался к ним, две смутных фигуры, ещё далеко, но всё ближе и ближе. В растерянности Христов вышел под дождь из укрытия и зашагал им навстречу. Филипп, Симон - они выжили! Тьма их не поглотила! Христов готов был распахнуть им навстречу объятья. Актёров он недолюбливал, но сейчас приветствовал их, как старых друзей. Симон нёс в охапке гору реквизита, Филипп же подбадривал его, утверждая, что идти им недалеко. Заметив Христова, они ускорили шаг, и Филипп радостно замахал обеими руками.
- А мы весь реквизит для свадьбы спасли! - похвастался он, когда вместе с режиссёром они нырнули под дерево. - Шишкин бы кожу с нас живьём содрал, он же такой, за реквизит убить готов.
- Ферфлюхтен шпиц бубен! - выругался моржонок, который совсем вырос и был неотличим от обычного взрослого человека. Христов вгляделся ему в лицо. Нет, определённо он его где-то видел... если только убрать эти квадратные усики... да эту дурацкую чёлку... Господи Боже, побледнел вдруг Христов, когда наконец понял, где видел раньше моржонка, и от потрясения у него ослабли коленки, а во рту пересохло.
- Шишкин, - прохрипел Христов и облизнул губы. - Шишкин, это вы?
- Фердаммт нох маль! - визгливо выкрикнул моржонок. - Я быть очень зол! Живьём кожу сдирайтен!
- Шишкин... но как же так? Почему? Откуда? - бормотал Христов. - Да я вас и не узнал сразу!.. Вы так изменились...
- Тысяча лет сидеть в аду, где все демоны говорить по-немецки! - ярился продюсер. - Тысяча лет! Совсем язык забывать! Только что вспомнить! А-а-а, шайсе!
- Тысячу лет? Но вы всего на несколько часов пропали.
- Субъективе цайт, - пояснил Шишкин, понемногу успокаиваясь. - Теория относительности. В школе учить надо было. В аду время идти по-другому.
- Да, да, точно... - нахмурился Христов, припоминая школьную программу. - И что же вы там, тысячу лет?..
- Тысяча лет не иметь права перерождения! - потряс кулаком Шишкин. - Наказывать меня за жадность, гордость, блуд, чревоугодие и гнев! Наконец отпустить, чтобы душа мой вселиться в невинный младенец! Дас ист айне ферхёнунг!
