-- Он не заставляет нас говорить полустихами, -- сказал он, поправляя корону. -- Я работаю уже двадцать лет, но никогда ещё не чувствовал себя таким униженным. Подумать только - выкрикивать стихи из-под стола! Я же читал сценарий, там были человеческие реплики! Нет, нет и нет, если работать - только не с вами, простите.
-- Но без полустихов не обойтись, -- Христов отёр взмокшее лицо ладонью. -- Они необходимы для создания брехтианского люфта между зрителем и экраном, иначе... Ах, чёрт с вами! Не хотите - не надо, будем, значит, следовать сценарию. Павел, за камеру!
-- Жене своей указывать будешь, -- проворчал Павел, но за камеру встал. Христов нервно прошёлся взад-вперёд, покусывая пальцы. Планы спутались, всё вышло из-под контроля, и это - подумать только - в первый день съёмок. Он тяжело уселся в особое режиссёрское кресло, чуть слышно скрипнувшее под ним.
-- Переснимаем разгноение Бефани, -- устало произнёс Христов. -- Полустихами говорить не надо. Филипп, можешь не залазить под стол, сядь на подоконник. Аквадей...
-- Я устал, -- пожаловался Аквадей.
-- Молчи. Бери свою косу и, ради Бога, не задень своих коллег. Симон, лови моржонка. Павел, будешь снимать третий угол...
-- Я вообще не буду снимать, -- заявил оператор. -- Мы уже сняли твоё разгноение, у нас на очереди консенсус силы.
-- Так, хватит! -- Христов вскочил на ноги. -- Надоело! Вылезай из-за камеры.
-- Сам вылезай из-за камеры, -- отозвался Павел.
-- Я? Да ведь это ты за камерой! Я даже близко не стою к ней!
-- Ну вот и вылезай! -- агрессивно крикнул Павел.
- Ох... - Христов закрыл глаза. Открыл: - Ну ладно. Осветитель где?
- Домой ушёл, - откликнулся Филипп.
- Домой?
- Ага. Сказал, голова разболелась.
- Да что же это... так! - Христов взял себя в руки. - Помощник осветителя!
- Я тут!
- Теперь ты осветитель.
- Правда? Ух ты! Вот это да! - новоиспечённый осветитель запрыгал от радости.
Он встал за пульт, раскрыл ладони и взял аккорд клавиш с тихим, но значительным "да будет свет!" на губах. Сцена осветилась нежно розовым, заиграли блики на мтали полотно косы, актёры стали жмуриться, но терпели, понимая, что не хлеборобами работают, неудобства можно и перетерпеть.
Христов вспомнил про Шишкина, осознал, что никто их теперь долго не побеспокоит, пропитался хозяйской значимостью, закинул ногу на ногу и стал кричать:
- Филипп, изображай пресмыкание перед рытвиной! Аквадей! Муссируй латентную окаменелость! Симон!
Симон испуганно оглянулся на режиссёра, и выплюнул остатки жёваного печенья, которым изо рта в рот кормил моржонка. Христов одарил его укоряющим взглядом.
- Муссируй повсеместность, Симон! Распрямляй кручину духа!
Симон стал в распрямляющую позу.
- Павел!
- Я сам вижу, что происходит, перестань мне указывать!
- Начали! - махнул он рукой на строптивого оператора и заодно просигналил начала действа.
В слабеющем по краям пятне розового света задвигались люди. Филипп пал на колени и стал романизировать квазивентиляционное рукоприкладство, Аквадей, водя косой над головами, будто очищая бассейн от листьев, вращал головой, изображая ржавелый пропеллер непроскочившей кирпичности правобережья. Симон цедил зиккуратную патоку удивлёнными кистями, и анахронизировал в сторону Филиппа, который всё глубже проковыривал узы альвеолярности пупырчатых небом.
Христов больно щипал себе подбородок, вглядываясь в метаморфозы съёмочного пузыря. Актёры гнули лица и, отпрянув, влеклись центроеликостью стиснутости. На их розовой коже выступали капельки пота, от усердия и жара софитов. Камера пошла в обход, а Христов вспомнил про Шишкина, застрявшего меж расщепленных гранитных плит.
- Волоокость разнузданности анаглифична в обоюдном стакане кургузой прилипчивости! - с монотонной напевностью пустил нить повествования Филипп, блеская фольгой короны.
- Опала наречённой инородности молью въелась в утробу будничного ороговения ироничной постности беспримерности! - вторил ему поставленным лаковым голосом Аквадей, спрятав косу частично в рытвине, а частично в полотнах одежды.
- Рупь в сапоге Куприяном смотрит, голому только тьма и марево руку подадут, олово беспричинности изучает косматость полунакормленности, как гурьбы варёную плеть, - Симон грозно повышал интонацию, следуя сюжетной схеме.
Христов залюбовался было происходящим, но мысль о Шишкине буравила и не позволяла окунуться в процесс всецело. Едва дождавшись финального жеста Акадея, Христов закричал:
- Снято! Перерыв пятнадцать минут!
