– А ведь ложь – один из величайших грехов, Ульяна Петровна, – не выдержав, пустился на шантаж Феликс Янович. – Вы-то лучше меня это знаете.
Она чуть помедлила с ответом.
– Да. Но есть грехи более тяжкие.
Вот и все, что удалось от нее добиться. И хотя Феликс Янович счел это фактически признанием, но толку от него было немного.
Павел Алексеевич Щеглов оказался более разговорчивым. Истосковавшись без человеческого общества, а главное – без человеческого отношения, он охотно говорил и делился своими мыслями. Феликсу Яновичу нравился этот упрямый и обычно немногословный человек с умными голубыми глазами и намозоленными широкими ладонями. В нем чувствовалась земная сила и правда того, кто хотя и верует в Бога, да уповает больше на свои руки.
– Гривов Ульяну никогда в грош не ставил, – говорил Щеглов своим хрипловатым низким голосом. – Он вообще бабье за людей не считал – жен своих держал как служанок. А вот сынок был его любимцем. Носился с ним как с писаной торбой. Наследник, опора! А знал бы, чем его наследничек занимается…
– А чем? – удивился Феликс Янович.
Он знал, что Петр Осипович, как взял дело в руки, навел справки обо всем семействе. Федора Гривова в Коломне не любили. Но за что – никто толком сказать не мог. Никаких грехов явных за ним не водилось: не играл, не пил, не куролесил, девок не портил.
– Федор гульнуть любит, – пояснил Щеглов. – И не просто гульнуть, а на широкую ногу. Так, чтобы и карты, и цыгане непременно. И выпить и закусить, да всем показать, кто хозяин. Но отец-то у него строгих правил был. Если бы узнал – три шкуры бы снял!
– И наследства мог бы лишить? – насторожился Феликс Янович.
– Пригрозить точно мог. А то и лишить, если бы Федор не одумался, – сказал Щеглов. – Поэтому в Коломне Федор никогда не гулял. Только в других городах, куда по делам ездил.
– А вы откуда знаете? – спросил Феликс Янович, пытаясь прочесть по ясным глазам собеседника, может ли такой человек, как Щеглов, намеренно очернить человека.
– Так я с ним не раз ездил, – усмехнулся бывший приказчик. – Своими глазами все видел.
– И ничего не рассказали Гривову?
– А мне зачем? – тот пожал плечами. – Это их дела, семейные. А я не ханжа. Федор – молодой парень, кровь бурлит. Вреда с его гулянок никому, кроме него самого, не было.
– А могло быть такое, что отец узнал про его гулянки? – спросил Колбовский.
– Как не могло-то? Шила в мешке не утаишь, – Щеглов пожал плечами. – Федор этого очень боялся – до смерти. Он же сам не великого ума. И хватки у него отцовской нет. Без отцовского наследства он бы не сдюжил.
Глаза у Щеглова были ясные как утреннее небо в летний день. Но Феликс Янович прекрасно знал, что любовь – такая удивительная сила, которая из самых заядлых правдолюбов способна сделать отъявленных лжецов. Начальник почты не сомневался в том, что Щеглов, даже будучи очень порядочным человеком, ради спасения возлюбленной легко бы мог возвести напраслину на Федора. Сам Колбовский сделал бы так же. Но, к сожалению, после такой лжи он сам не смог бы смотреть в глаза ни единому живому человеку, а в первую очередь – той, ради которой солгал. Поскольку его собственное правдолюбие носило болезненный характер и было подобно своего рода душевной напасти.
Кутилин сидел за столом в своем кабинете и при масляном свете лампы раскладывал пасьянс. Это давнее и тайное увлечение всегда успокаивало его и настраивало на благодушный лад. Но еще в юности товарищи по училищу высмеяли его привычку, сказав, что пасьянсы раскладывают только барышни. Они не убедили его и не заставили усомниться в своей мужественности, но добавили ума. С тех пор прилюдно Кутилин брал карты в руки, только чтобы поиграть в преферанс. А его истинная карточная страсть оставалась тайной – от всех, кроме Колбовского. Феликс Янович настолько был далек от мысли осуждать человека за какие-либо увлечения, безвредные для окружающих, что в его присутствии даже карта ложилась лучше.
Услышав стук в дверь, Кутилин торопливо прикрыл пасьянс газетой. Но увидев вошедшего, расслабился и продолжил дело. Феликс Янович деликатно сел на стул для посетителей, дожидаясь окончания пасьянса.
– Черт! Не сходится, – печально заключил Кутилин, сметая карты.
– Зато у нас в деле может сойтись, – объявил Колбовский.
– У нас? – хмыкнул Кутилин. – Ну, допустим. Выкладывайте.
Колбовский подробно пересказал разговор с Щегловым.
– Ну, Феликс Янович, вы же не так наивны, – расстроенно сказал Кутилин. – Вы должны понимать, что Щеглов это все придумал, чтобы защитить невесту. А даже если не придумал. Ну любил Федор гульнуть. И что с того?
– Они могли поссориться с отцом из-за этого, – осторожно сказал Колбовский.
– Могли, – согласился Кутилин. – А могли и не поссориться.
– Есть еще кое-что, – задумчиво протянул Колбовский. – Я тут после разговора с Щегловым вспомнил. Последнее письмо Федора отцу было не из Нижнего, где он был по делам. А из Самары.
– Точно? – нахмурился Кутилин.
– Совершенно точно.
– И что это, по-вашему, значит?
– Что у Федора были какие-то свои личные дела. Которые он, вероятно, скрывал от отца.
