– А если он ездил туда по отцовскому поручению?
– Тогда он не стал бы это скрывать на следствии, – парировал Колбовский. – Он же утверждал, что все время был в Нижнем.
– Чертов пасьянс, – вздохнул Кутилин. – Сдается, мы запутываемся еще больше.
Федор Гривов был рослым детиной с блинообразной физиономией и жесткими как щетина волосами. Его маленькие серые глаза были пустыми, как осколки разбитой бутылки. Однако речь выдавала, что он далеко не так глуп, как стремится казаться. Образ недалекого малого был опробован Федей еще в детстве и оказался удивительно удобен – как домашняя фланелевая рубаха. Именно в этом образе старательного, но глуповатого мальчика он был особенно приятен взрослым. Притом отец всегда знал, что его Федька не дурак, и не боялся доверять ему дела. Он по достоинству оценил лукавство сына, который под видом милого дурачка клянчил деньги у богатых, но сердобольных покупательниц или у собственной скупой тетки.
Однако Кутилин довольно быстро распознал это незамысловатое притворство. Поэтому с ходу взял Федора в оборот – жестким блефом. Пришлось сделать вид, что у них есть совершенно неоспоримые доказательства того, что он был в Самаре, а не в Нижнем. И потребовать объяснений как самого факта, так и его сокрытия. Федор быстро сообразил, что выкрутиться и наплести про отцовское поручение не выйдет.
– Вы были близки к истине, – рассказывал тем же вечером Кутилин Феликсу Яновичу. – Он действительно тайком поехал в Самару перед возвращением в Калугу. Потому что крупно проигрался в карты. Так крупно, что папаша ему бы этого не спустил.
– И он поехал к тетке занимать денег? – догадался Колбовский.
– Именно! Нелепо, но весьма правдоподобно, – сказал Кутилин, как накануне извлекая колоду. – Вы были правы в том, что он имел все основания опасаться ссоры с отцом. Но, похоже, тот так ничего и не узнал. Во всяком случае, Федор заявил, что готов предъявить свидетелей своего пребывания в Самаре.
– А свидетелей своего проигрыша в карты? – уточнил Колбовский.
– Вы думаете, они нужны? – искренне удивился Кутилин.
– Думаю, да. Я бы на вашем месте проверил истинность всей его истории, – протянул Феликс Янович. – Потому что в его пребывании в Самаре я и не сомневался. Почтовый штемпель, знаете, вещь убедительная.
Кутилин вздохнул. Ему явно не хотелось делать дополнительные движения в этом и без того малоприятном деле. Он искал предлог отказаться.
– Я не вижу необходимости в этом, – наконец сказал он. – Но если сложится пасьянс, то быть по-вашему.
Следующие полчаса Феликс Янович напряженно наблюдал за полетом карт, ложившихся на стол. Когда последняя дама легла туда, куда ей полагалось, стыдливо прикрывшись тенью газеты, Колбовский победно улыбнулся.
– Ну, хорошо, завтра я сделаю запросы в Нижний и Самару, – обреченно вздохнул Кутилин.
Однако завтрашний день принес совершенно неожиданное событие, которое избавило урядника от этого обременительного обещания.
Вечер выдался на удивление спокойным – словно мир замер в ожидании новых потрясений. Феликс Янович шел домой от урядника и чувствовал, что воздух словно густеет на глазах – становится темно-синим и вязким. Так обычно бывало накануне заморозков, когда от неприкрытой земли уже не доносился терпкий аромат живительной почвы. Она уже ничем не пахла, а лишь обдавала холодом как камень. «Вот так и душа человека, – думал Феликс Янович, настроенный этим вечером на философский лад, – пока она мягкая, как земля, то на ней взрастить можно хоть фиалки, хоть крапиву. Она может превращаться в грязь от долгой жизненной непогоды. Но эта грязь все равно животворна. Она способна стать почвой для лучших всходов. Но если душа замерзает, то это уже камень. И взывать к такой душе напрасно – она ничего не чувствует. Ни боли, ни радости, ни умиления…» После этого он задумался над тем, а что и каким образом способно заморозить душу до состояния камня? По всему выходило, что главный холод в человеческой душе – это страх. Чем больше человек боится – тем холоднее становится его душа. Хотя, пожалуй, господин Кутилин с этим бы не согласился…
Город лежал притихший, похожий на домашнего пса, которому хозяин задал добрую трёпку. И эта обманчивая тишина едва не стала погибельной для начальника почты.
