Микки пропускает через себя нервную улыбку, хочется быть более уверенным, но все летит в пизду, когда Галлагер рядом. Руки чешутся дотронуться до Йена, но все так же безжизненно болтаются. Через гробовую тишину слышится голос одноклассников, и Милкович всё-таки втаскивает Йена в душевую кабинку. Ну и что, что тут узко и не комфортно, а он все ещё с Йеном, зато их никто не запалит. Галлагер слегка опешил от действия, но через пару секунд расслабляет мышцы лица.
— Как подготовка к экзаменам? — спрашивает Микки, и понимает, что не может смотреть в его до ужаса красивые зелёные глаза. Это будет пыткой: потом просто разойтись, и как ни в чём не бывало пойти в разные стороны.
— Сложно, — хнычет Йен, и делает шаг поближе. Здесь так сыро и мокро, но это не самая большая проблема.
— Что у вас там с этим? — ясно, о ком говорит Микки, даже не нужно называть его имя, которое уже вызывает тошноту. Вопрос, который он в любом бы случае задал. От него нельзя было никуда деться.
— Заебался я, — грубо кидает Йен, но когда видит полностью опустошённые голубые глаза напротив, которые будто чувствуют свою виновность в этой закрученной ситуации, продолжает. — Пойдёт, — более мягко отвечает Йен, но в действительности знает, что одно лишь упоминание о Итане может вызвать воспаление головного мозга, потому что каждый раз оно будто ударяет в голову металлической кувалдой.
У вас бывало такое, что хочется сказать человеку всё-всё на свете, а потом, в итоге не можешь подобрать слова и говоришь о чем-то до абсурдности глупом, ненужном, стараясь оттягивать момент до чего-то важного?
Они продолжают разговаривать об экзаменах, о выпускном, тупых одноклассниках, о подработке, которую ему очень ответственно уже подыскивает надзиратель, да это все самая большая чепуха на свете, разве нет? Да.
— Я тоже, — Микки теребит свою футболку. И он неуверен: ему сложнее сказать словосочетание целиком, или просто находиться рядом с этим парнем?
— Что «тоже»? — Йен вскидывает брови вверх. После огромного потока слов до этого, Йен уже и не может понять, о чём глаголит Милкович.
— Соскучился, Йен. Я тоже соскучился, — Микки прикусывает губу, до болезненных ощущений, и смотрит в пол.
Кажется все таким нужным в данный момент, но реальность грубо толкается в головной мозг, вытесняя другие мысли, и брюнет осознаёт весь смысл слов и их расположения в целом.
— Ты первый раз назвал меня по имени, — Галлагер улыбается, как Чеширский Кот, и вот оно чувство влюблённости, которое было запрятано глубоко-глубоко внутри, а теперь вылазит наружу, и как ни в чём не бывало ставит тебя таким по-идиотски тупым.
— Да не пизди, — Микки толкает рыжего в плечо и осознаёт, что это правда. Он никогда не называл его по имени, потому что это будто бы принять тот факт, что оно поистине очаровательное, и говорить его хочется снова и снова, раз за разом повторять.
Йена всего трясёт, лихорадочно потряхивает. Если все могли жить полной жизнью, давая волю каждому чувству и выражение каждой мысли — все это было бы будто наружу, раскрыто и показано на всеобщее обозрение. Скрывать все это куда проще, по крайней мере, так казалось. Йен всегда искал наслаждений, а у Микки будто есть какая-то фобия к настоящим, своим чувствам. Галлагер слишком сильно хочет этого, и он прижимает Милковича к себе, вжимаясь своими бёдрами в пах брюнета. Сексуальное напряжение сразу огромной тучей повисло между ними, и грудная клетка парней поднимается в унисон, дыхание сбивчивое и слишком обжигает кожу. Милкович облизывает свои пересохшие губы, и это будто даёт право Йену вцепиться, будто в последний раз, в розоватые губы парня. Тот невольно хрипит от такой близости, о которой он мог только вспоминать. Йен продолжает настырно целовать, ожидая точно такой же реакции брюнета, и он даёт её, сполна отдавая все то, что он долгое время держал в себе. И понимает, что теперь он точно провалился. И если это игра, то он проиграл, просто оказался жалкой жертвой своих же чувств. Галлагер обматывает своей длинной рукой его талию, и Микки сейчас не думает совершенно ни о чём, всё кажется просто милипиздрическим. Школьная душевая, господи боже мой. Ну и хер с тем, что оказаться прижатым к холодному кафелю в этом месте — не совсем похоже на что-то романтическое, но Йен такой настырный и страстный, что это очень возбуждает, до тысячи мурашек по позвоночнику. Его алые губы переходят к шее, и даже если это все бабские уловки, Микки снова поддаётся, и это самое приятное ощущение. Галлагер оставляет маленькие и совсем незаметные красные отметины. Голова закружилась, будто в ней летали несколько вертолётов сразу, а губы уже горели и пекли.
Галлагер раздевает Микки, хочется сделать все помедленнее, и в более уютном месте, но все становится невмоготу.
— Сука, — тянет Микки, когда Йен расстёгивает молнию. Сексуально стянуть джинсы точно не получится, и Милкович делает это сам, быстрые и ловче.
