Сдаёшься? полностью

Аркадий. Ну, подготовлю как-нибудь…

Пауза.

Николай Тимофеевич. А, может, прорвемся!

Пауза.

Ты женат?

Аркадий. Нет.

Николай Тимофеевич. А девчонка имеется?

Аркадий. Была.

Николай Тимофеевич. Это как же была? Тоже — инфильтрат с распадом?

Пауза.

Аркадий. В автобусе ее увидел и влюбился.

Николай Тимофеевич. Везет. И у нее с первого взгляда?

Аркадий. Нет. Она ко мне уже потом хорошо относиться стала. Сначала все сердилась за что-то. Жизнь у нее трудная была — сирота она. Парень ее первый бросил, подлецом оказался. Ну, она на меня и сердилась. Слабая она очень. Потом ко мне немножко привыкла. Всем другим поклонникам от ворот поворот дала. (Тихонько смеется.)

Николай Тимофеевич. А вы с ней… как это… жили уже? Ты прости, брат Аркаша, что я так запросто к тебе в душу лезу. Можешь не отвечать, если не хочешь, но мы с тобой сейчас в одной камере смертников находимся, ты мне, как кровный брат сейчас, больше чем брат. Я все про тебя знать должен.

Аркадий. Да нет, почему же. Я расскажу, если интересно.

Николай Тимофеевич. Ты ко мне в гости приходи. Внучку мою посмотришь. Жену мою, Полину Андреевну, ты уже видел, а вот внучку сюда не пускаем. Ни-ни. Возраст такой для нашей болезни очень опасный. Только не вздумай ухаживать — она у меня ничего себе! Скажу тебе по секрету, у нее жених есть. (Смеется, потом пауза.) Значит, как вы с ней… это… жили уже?

Аркадий. Это мы уже потом жили, она ко мне переехала.

Николай Тимофеевич. Так чего не расписались?

Аркадий. Она не захотела. Говорила — поживем так год-другой, посмотрим, кто да что. Если, говорила, с человеком не поживешь, никогда не узнаешь, чего он стоит. Пальто подать, сумочку поднять, цветочки подарить — это одно, а вот прожить с человеком хотя бы год вместе — это другое. Это ее так тот подлец напугал. Я ей цветы любил зимой дарить. Летом — не так, а вот зимой мне всегда казалось, что она без цветов скучает.

Николай Тимофеевич. Вот ведь, брат Аркаша, как. Раньше мужики от свадьбы бежали, а теперь бабы артачатся. Меняются времена. Эмансипация! Ну, а теперь-то у вас что?

Пауза.

Аркадий. Да я сам во всем виноват. Я ведь ей сначала тоже ничего не сказал. Говорил, что к родителям, в Киев, езжу. В общем, вертелся, а как поддуваться ходить начал, меня ревновать стала, плачет, у тебя, говорит, есть кто-то, ты меня обманываешь и все такое. Ну, пришлось ей все, как есть, открыть. А она опять в слезы: «Что ж ты, говорит, раньше ничего не сказал — я, наверное, давно заразилась. Еще жениться хотел, а сам смерти желает! Чтобы, если умрешь, ни тебе и никому не досталась. Все вы подлецы, мужчины!» Это ее тот подлец так напугал. Вещи свои собрала, облила хлоркой и в общежитие перебралась. Аборт, наверное, сделала. Так перепугалась, дуреха… Восемь месяцев прошло, как уехала, а в моей комнате до сих пор хлоркой пахнет. Я до сих пор запах хлорки люблю — он мне ее напоминает. Она меня, глупенькая, хуже огня бояться стала — скрывалась где-то, да так ловко… Слабая она очень…

Николай Тимофеевич. Стерва она, брат Аркаша.

Аркадий(тихо). Не надо, Николай Тимофеевич.

Николай Тимофеевич. Да… Не повезло тебе на первый раз. Ну, да у тебя все впереди.

Входят в р а ч — ф т и з и а т р с м е д с е с т р о й.

Врач-фтизиатр. Добрый день. И как, здесь лучше? (Не дождавшись ответа, поворачивается к Николаю Тимофеевичу.) Ну, рентген ваш готов, завотделением посмотрит завтра. Что это настроение… неважное? Спали нормально? Гулять надо, двигаться. (Увидев таблетки, медсестре.) Проследите, пожалуйста. Все, что прописано, надо принимать. Отдыхайте.

Уходят.

Николай Тимофеевич. Да чего они в самом деле зачастили?! (Пауза.) Вот я свою жизнь вроде бы прожил, а помирать тоже не хочется. И неплохую я жизнь прожил, брат Аркаша, почти сорок лет работаю. Как начал в голодный-холодный послевоенный, так по сей день. И на пенсию не собираюсь! (Пауза.) Знаешь, бывало, приедешь на новое место, а там — незавершенка, план даже по валу натянуть не могут. Приступишь к делу, и начинается: рабочих не хватает, металла нет, гонят сплошной брак. Я осмотрюсь, сколочу группу из тех, кто помоложе, погорячее и говорю: «Триста тысяч премии получите, если в этом месяце план выполните» — на старые деньги, конечно. Ну и на следующий день — откуда что берется — и рабочие, и металл, и деньги… Начальство меня за такие дела, понятно, по головке не гладило: капиталистические, мол, методы управления у Серьмягина. Уволить грозились, да не трогали: методы-то методами, а дело-то у Серьмягина шло!

Аркадий. Ну, это вам дико везло. Других снимали.