Сделано в Швеции полностью

– Но я верю Ясперу, раз он говорит, что не делал этого.

– Ну и катитесь оба к чертовой матери!

Опрокинув кресло, Феликс зашагал к двери.

– Послушайте меня, вы все: это не имеет ни малейшего значения! – воскликнул Винсент.

Три дня назад, увидев бомбу, Винсент впервые возразил человеку, который учил его ходить. И, пожалуй, все началось именно с него.

– Это уже не имеет значения, Феликс. Никто не погиб.

Все началось с него. Вероятно, он-то и способен все закончить.

– Забудем об этом. Больше не вспоминаем. А вы двое… кончайте ссориться.

Он обвел взглядом остальных: Феликс стоял в дверях, Лео поднимал опрокинутое кресло, Яспер, которому надоело застегивать отсутствующие пуговицы, снимал рубашку.

– Винсент прав, – сказал Лео.

Ненароком задев столик – бутылки, стаканы и сканер задребезжали, – он показал на телевизор, где сцены неразберихи на Центральном вокзале сменились кадрами из городишки в сорока девяти километрах к югу от Стокгольма – полицейское ограждение и любопытные зеваки возле двух банков, где все внутри изрешечено пулями, а двери хранилищ распахнуты настежь.

– Это не имеет значения. Значение имеет только одно: мы здесь, все вместе. А они там по-прежнему знать не знают, кто мы и что собираемся предпринять дальше.

Черный конь. С пышной развевающейся гривой. Стал на дыбы и смотрит на него. “Вранац”.

Вот что видят другие. Но этот конь свободен, его не укротить. Он это видит. А другие меж тем думают, что просто пьют недорогое красное вино, на вкус отдающее сливами и землей.

Иван сидел на лавке возле кухонного стола. Сидел почти весь день, иной раз так уж получалось, в холода. Вытащить пробку, вылить половину в кастрюльку, поверх трех-четырех столовых ложек сахару, который медленно расплавится, а потом в кофейную кружку, более-менее чистую. После первого десятка билетов лото, первой бутылки и первой сигареты он позвонил старшему сыну. Второй раз за несколько лет, он вообще не был уверен, что номер правильный. Но оказалось, номер правильный. Только голос не тот. Раздраженный, резкий и это его “У меня нет времени”. Потом подробный выпуск новостей по радио насчет бомбы в камере хранения в Стокгольме, которая взорвалась, когда ее пытались обезвредить. Бомба в центре столицы. Он прожил в Швеции три десятка лет; бомбы взрывались в других краях, там, откуда он уехал. Потом еще два десятка билетов лото, пожалуй, еще полбутылки, и парочка сигарет, и сообщение Стокгольмского радио – об ограблении банка, о двух ограблениях, прямо здесь, в Эсму, всего в пятистах метрах от его окна.

Черный конь, ставший на дыбы. Ему вспомнилась белая лошадка, которую он получил в подарок от восьмилетнего Лео на свой тридцать пятый день рождения. Белая фарфоровая лошадка, которая лежала, отдыхая. Его сын столько раз видел этикетку на бутылке, вот и решил, что Иван любит лошадей.

Еще несколько глотков. Земля и слива. И тепло из горла в грудь.

Окно было открыто, но пальбы он не слышал, ему ли не знать, как звучат выстрелы – их легко отличить от петарды, ружейный выстрел смолкает намного быстрее. Он бы услыхал, если б стреляли.

На узком радиаторе в ванной висели две пары носков, выстиранные вручную. Вино унимало боль в колене и теперь, когда он сунул ноги в старые, изношенные полуботинки, помогало забыть о сырости носков.

Две куртки на вешалке. Он помедлил, выбирая – светло-серая или темно-серая. Остановился на светло-серой.

Засунув руки поглубже в карманы, так что куртка на спине натянулась, он вышел из дома, спустился с крыльца, прошагал за калитку. Конверт с деньгами по-прежнему мешал застегнуть нагрудный карман рубашки, хотя и стал потоньше. Карманные деньги. От сорока трех тысяч осталось двадцать девять пятьсот. “Роллинг”, “Ризла”, “Вранац” и масса билетов лото.

Вниз по сонной улице мимо вилл и таунхаусов, вниз по холму, вокруг автобусной остановки у библиотеки – там он увидел первый полицейский автомобиль. Дальше оцепленная площадь, где расхаживали полицейские в форме и дурацких шапках, разговаривая со всеми желающими под рождественскими фонариками в виде снежинок, гномов и елочек. Чертово Рождество. Обжорство. Люди, откармливающие сами себя, – мертвые свиньи, скормленные живым свиньям. Фальшивая радость, все смеются, пока дети не завопят. Но на сей раз эти рождественские лампочки хотя бы служат для дела, освещают место преступления. Ярче всех горел самый большой гном, его свет заливал самодовольные физиономии; сейчас им было что рассказать, и на минуту-другую они могли почувствовать себя уникальными.

Иван вытянул голову над толпой. Теперь он видел их отчетливее, фасады банков и людей, толпящихся внутри.

Ищейка.

Вон он. Один из них. Иван не сомневался.

Паршивый ищейка, который совал ему под нос свой значок да намекал, что, мол, Иван Дувняк – паршивый крысеныш, лазящий по чужим домам.