– Я не веселюсь, – запоздало ответил Ланц. – Прости, но Жигина мне совсем не жаль. Тебя да, а его – совсем нет.
– Чем же он тебя так обидел? – спросил Политов, принявшись нарезать лимон и раскладывать его дольки на маленькой тарелочке.
– Паршивый был человек! – убедительно воскликнул Ланц и принялся открывать бутылку своим карманным перочинным ножом. Заметив это, Политов начал расставлять стаканы, а Ланц продолжил:
– Знаешь, нехороший человек он был. А мне, Иван, уж можно верить! Я таких, как он, проходимцев на своём пути столько встречал, что в их распознавании могу фору самому чёрту дать, который этих самых пройдох у себя и держит.
Справившись с бутылкой, Ланц отложил мундштук в пепельницу, разлил коньяк по стаканам, и, взяв один в руку, а второй поставив перед сидящим на другом табурете Политовым, сказал:
– А собственно, чёрт с ним, с этим Жигиным! Туда ему и дорога, и суд у него теперь свой.
В этот момент Политова передёрнуло. Ему вдруг подумалось о судьбе своего бывшего начальника: а действительно – где он сейчас? На какой же суд его отправляет Ланц? И есть ли вообще этот суд? А если есть, то быть может его сейчас и судят. Да, вот именно сейчас, в данную минуту, когда они с Ланце распивают коньяк, в этот самый миг решается вечная судьба Жигина. Как так может быть: одни сидят и пьют коньяк и даже не думают о своём будущем, а в это самое время решается вечная судьба другого. От этих мыслей Политову стало нехорошо, и он залпом выпил жидкость из своего стакана. Политову сразу стало легче, и он взял дольку лимона.
– Хорошо? – осведомился Ланц и сам же удовлетворительно констатировал. – Хорошо.
Он тоже выпил коньяк, словно водку и, не закусывая, взяв бутылку, пинялся рассматривать этикетку, а, потом, как будто опомнившись, воскликнул:
– Так, постой, мы же не для этого с тобой собрались! Расскажи, да с подробностями, что там сегодня у вас приключилось?
Политов достал сигарету и закурил.
– Андрей, я же дал подпись. Протокол… Как я могу тебе рассказать?
Ланц махнул рукой и взялся за свой мундштук.
– Не придумывай, пожалуйся. Все когда-нибудь и где-нибудь дают подобные расписки, и имеют дело с протоколами, однако и понимают, что это пустая формальность. Кроме того, ты рассказываешь мне, а не кому-нибудь ещё. К слову, не хотелось напоминать, но именно мне ты обязан тем, что стал таким важным свидетелем. Уж будь добр, Иван, оплати должок.
– Да уж, покорнейше благодарю, – нахмурился Политов.
– Ну, будет тебе упираться, – спокойно ответил Ланц и вновь разлил по стаканам коньяк.
Собственно Политов и не собирался особенно упираться, а так, только от усталости хотел покапризничать, но сделав ещё один глоток коньяка, расслабился и повёл свой рассказ, из которого часть событий нам уже известна.
***
Политову почему-то не очень хорошо запомнились первые минуты после того, как он покинул кабинет Жигина. До этого ему казалось, что всё было вроде бы как ясно и понятно, но как только он захлопнул за собой кабинетную дверь и направился к телефону в приёмной, рассудок его словно бы помутился, и в памяти это время отложилось весьма тускло и бестолково.
Из приёмной Иван Александрович совершил несколько необходимых в таких случаях телефонных звонков и преспокойно расположился в ожидании в своём кабинете. А ждать пришлось совсем не долго: словно бы по ловкому движению фокусника в приёмной начали появляться люди, а вместе с ними постепенно начал нарастать и гул, складывающийся из множества, преимущественно мужских голосов.
Политов внимательно следил за прибывающей публикой, которая, как это бывает со всякой публикой в такие трагические и непонятные моменты, бегала, мельтешила, выражала всяческое нетерпение, заходила в кабинет Жигина, а потом покидала его в ещё большем беспокойстве. От этого всего, в конечном счёте, могло сложиться впечатление, что в воздухе повисло такое количество паники и растерянности, что вся атмосфера стала трепетать и раскачиваться, как на терпящем бедствие окаянном корабле.
Большую часть людей, которые стянулись сюда при известии о катастрофе, Политов знал. А если и не был знаком лично, то, по крайней мере, приблизительно представлял, кто и какую область из них представляет. В основном это были сотрудники внутренней безопасности министерства: бывшие военные, все аккуратно стриженные, выглаженные и подтянутые согласно уставу, что, между прочим, делало их весьма трудно различимыми между собой, и затрудняло их опознание. Другие же люди были повыше рангом, а иными словами – из руководства. Рядовых сотрудников Иван Александрович среди них не заметил. Очевидно, даже секретаря и Марину не пропустили на свои рабочие места.
