— Вы должны ее испросить, но если у вас не будет рекомендаций, считайте, что это пустая затея. Не правда ли, странно со стороны короля, который совершенно демократично прогуливается каждое утро в парке Тюильри, в шляпе и с зонтиком под мышкой? Во дворце уже скопились горы таких просьб.
— Мне кажется, добыть рекомендации не составит труда. Достаточно будет обратиться в административный совет банка Гранье, раз вы говорите, что это мое главное оружие.
— Безусловно, вам надо их повидать, чтобы они оказали вам поддержку, в чем я ни минуты не сомневаюсь. Но, чтобы король спокойно выслушал вас в домашней обстановке, как это приличествует делам такого рода, надо, чтобы вас привел туда кто-то из его окружения.
— Считайте, что этот человек уже найден! — весело воскликнула Гортензия. — Завтра же я отправлюсь в особняк Талейрана и повидаюсь с мадам де Дино. Князь Талейран ведь один из столпов нового режима.
— По-видимому, да. Именно поэтому его и назначили послом. Он теперь в Лондоне, и прекрасная герцогиня де Дино отправилась украшать собой Ганновер-сквер, как во времена Венского конгресса она украшала дворец Кауница.
— Может быть, стоит повидать господина Лаффита, премьер-министра? — спросила мадам Моризе. — Ведь ваш отец знал его, дитя мое? К тому же он больше всего вложил средств для возведения короля на трон.
— Отец был действительно знаком с ним, но я не знаю, что это может нам дать.
— По-моему, совсем немного, — отвечал Видок. — Правда, король осыпает Лаффита милостями, откровенничает с ним, говорит на ушко… но я не уверен, что господин Лаффит долго останется на этом посту. Признательность — довольно тяжкий груз, король скоро утомится. Ваше преимущество в том, что вы еще ничего не просили взамен услуг, оказанных вашим банком.
— Так что же мне делать? К кому обратиться?
— Художник Эжен Делакруа, кажется, ваш друг?
— И очень близкий. Но…
— Его прекрасно принимают при дворе. Не забывайте, ведь он сын старого Талейрана. Мне известно, что король иногда по-соседски захаживает к нему в ателье посмотреть, как продвинулась работа над картиной, которую ваш друг готовит на выставку. Говорят, там изображена Свобода, ведущая народ на баррикады…
При этих словах Гортензия, прохаживавшаяся по гостиной, резко остановилась.
— Свобода! — воскликнула она. — Ну конечно же!
Свобода с лицом Фелисии…
— Что вы говорите?
— Для этого полотна ему позировала графиня Морозини! Графиня, которая ныне томится в одиночной камере. Вы правы, господин Видок. Завтра же я иду к Делакруа…
— Но ведь завтра Сочельник, — робко напомнила мадам Моризе.
— Хорошо, что вы напомнили об этом, — ответила Гортензия. — Значит, я должна идти к нему сегодня.
Мне просто непереносима мысль, что Фелисия проведет Рождество в тюремных стенах…
— Догадываюсь о ваших чувствах. Но, — добавил спокойно Видок, — должен вам сказать нечто, что вас немного успокоит. На Рождество арестантов никогда не переводят из тюрьмы в тюрьму.
Видок, собравшись уходить, взялся за шляпу. Гортензия подняла на него умоляющий взгляд;
— Ее правда невозможно увидеть?
— Говорю же вам, она в одиночке, свидания запрещены. Но, если желаете, можете черкнуть ей несколько слов, я попробую ей передать за небольшую мзду.
Гортензия подбежала к небольшому секретеру, взяла лист бумаги, протянутый ей мадам Моризе, и, набросав несколько ободряющих слов, вынула из кошелька золотой и отдала записку и деньги бывшему шефу полиции.
— Так она хоть будет знать, что я здесь и что мы позаботимся о ней. — Потом добавила со слезами на глазах:
— Если вы найдете возможность передать какие-то необходимые вещи: одеяла, что-то съестное… прошу вас, скажите мне.
Видок подбросил в руке блестящую монету и улыбнулся.
— За эту цену, уверяю вас, она получит послание, и Рождество для нее будет согрето надеждой. Думаю, что это самый лучший для нее подарок от вас. Об остальном не беспокойтесь, с ней обращаются хорошо. Похоже, кто-то платит, чтобы у нее все было. Правда, это только добавляет туману, поскольку никому не известно, кто она такая.
— Интересно, что стало с ее слугами, где Тимур, Ливия, Гаэтано?
— Признаюсь, я ничего об этом не знаю. Поскольку ее арестовали под другим именем, думаю, они по-прежнему дома и очень о ней беспокоятся. Как же я об этом не подумал…
— Я позабочусь о них. Завтра пойду на улицу Бабилон.
Несмотря на усталость от долгой дороги, Гортензия плохо спала в эту ночь, она слышала каждый час бой часов на колокольне ближней церкви. Мысли ее были заняты подругой. С момента расставания она часто представляла себе, как скачет во весь опор в Вену, находит там полковника Дюшана и вместе они пускаются в рискованное предприятие, о котором она мечтала вот уже сколько лет: привезти во Францию сына Наполеона, чтобы он вновь поселился во дворце Тюильри, а в соборе Парижской Богоматери ему бы вернули корону отца. Как было бы чудесно стереть память о годах изгнания и видеть, как опять в небе Франции воссияет императорский орел… И вот эти героические и опасные мечтания уступили место кошмарной реальности:
