Фелисия, которую друзья часто называли Амазонкой, в тюрьме. Гортензия тщетно копалась в памяти, перебирая до самых мелочей все пережитые вместе события, все лица в окружении молодой женщины, пытаясь определить, кто был этот подлый доносчик. Кто сумел поставить такую коварную ловушку? Зачем? Чего добивался этот человек?
Уже рассвело, а Гортензия так и не сомкнула глаз, но зато успела составить план битвы. Сочельник или нет, она сейчас же отправится домой к Фелисии, оттуда на набережную Вольтера, где находилась мастерская ее друга, художника Делакруа. И никакие увещевания доброй мадам Моризе, обеспокоенной ее бледным видом и умолявшей ее остаться дома и отдохнуть, не поколебали ее в своем решении. В девять часов утра она послала Онорину за фиакром и уехала из Сен-Манде, пообещав вернуться засветло, чтобы не слишком волновать свою гостеприимную хозяйку.
Погода стояла холодная, но ясная. Париж, который несколько месяцев назад был весь охвачен восстанием, выглядел, как никогда, радостным и спокойным.
Было видно, что все готовились к празднованию Рождества. Служанки и женщины из простонародья возвращались с рынка с полными корзинами или стояли в очереди в лавку. Предчувствие праздника витало в воздухе, как легкая мелодия, как искорки веселья, от которых становится тепло на сердце. Но Гортензия чувствовала себя чужой в этой радостной толпе. Она думала о Фелисии, но еще и о своем сынишке и о Жане. Не случись этого несчастья, она провела бы с ними чудесный праздник Рождества, сидя у камина в комнате, украшенной пучками остролиста. Ей вспомнились и ночная праздничная месса, и ломящийся от угощений стол, за которым собирались все обитатели Комбера…
Увы, ничего этого она теперь не увидит. Однако для Фелисии все обстояло еще хуже.
Когда фиакр остановился у небольшого особняка на улице Бабилон, где Фелисия когда-то принимала ее с таким теплом и радушием, Гортензии показалось, будто она вернулась домой. Но этот почти родной дом теперь потерял свою душу. Это было видно по закрывавшим почти все окна ставням, по плотно затворенной калитке, да и вся атмосфера вокруг дома была какой-то неуловимо чужой, что свойственно покинутым жилищам.
Однако в особняке все еще жили люди, в чем молодая женщина убедилась, когда перед ней распахнулись ворота, после того как она назвала свое имя. Раздался радостный крик, заскрипели засовы, и громкий голос Тимура позвал:
— Ливия, Гаэтано! Сюда! Скорее! Это ля контесса Гортензия!
Как только дверь растворилась, Гортензия оказалась в объятиях Ливии, которая, забыв о том, что она горничная, расцеловала ее в обе щеки с чисто итальянской пылкостью. Кучер Гаэтано ограничился низким до земли поклоном, зато Тимур, гигант турок, верный телохранитель Фелисии, подхватил ее и приподнял, как бы убеждаясь, что это действительно «ля контесса». Затем, громогласно рассмеявшись, поставил ее наземь и самым почтительным образом поклонился.
— Добро пожаловать, госпожа графиня. Сам Аллах послал тебя. Я собирался тебе писать…
— Как, и вы тоже, Тимур? Дело в том, что я уже получила одно письмо…
— От кого?
— От друга, господина Видока, бывшего полицейского…
— Ему известно, где она?
— Да… но не могли бы мы поговорить где-нибудь еще, а не посреди двора?
— Конечно! — спохватилась Ливия. — Входите, госпожа графиня. Я принесу вам чего-нибудь горяченького. Сегодня утром очень холодно.
Пока Гаэтано, оглядевшись вокруг, тщательно запирал ворота, Тимур и Ливия провели Гортензию в гостиную.
Молодая женщина с удивлением отметила, что в комнате с запертыми ставнями все оставалось по-прежнему. Дом жил обычной жизнью. Все вокруг было тщательно убрано, букеты из желто-багряных листьев, нескольких веточек остролиста и цветов стояли в вазах, в камине горел огонь.
— Мы все надеемся, что она вот-вот вернется, — вздохнула Ливия, и на глазах ее блеснули слезы. — Дом всегда готов к ее приходу. Оказалось, что не зря: вот ее лучшая подруга пожаловала.
— Спасибо, Ливия, но я не могу остаться. По крайней мере не сегодня. Я остановилась в Сен-Манде у мадам Моризе и обещала ей, что мы проведем Рождество вместе. Но чашечку кофе я с удовольствием выпью.
Ливия ушла на кухню. Гаэтано тоже скромно удалился, и Гортензия осталась наедине с Тимуром.
— А теперь расскажите, о чем вы собирались мне писать, — попросила она.
— Это из-за того человека, что приходил позавчера… Ну, этот… Человек из Морде, рыжий…
— Из… Морле? Рыжий? Неужели… Патрик Батлер?
— Да, именно он. Он пришел и сказал, что, если я хочу вновь увидеть графиню, я должен вызвать сюда тебя.
