Против него ополчились и те, кто стоял за республику, и бонапартисты; даже те, кого он вернул в армию, не колеблясь будут приветствовать Орленка , если он появится здесь. Потому он и хочет создать некую третью силу, привлекая на свою сторону буржуазию. Все его министры — выходцы из этой среды, да и новый церемониал, когда при дворе собирается больше бакалейщиц, чем герцогинь, преследует эту цель… Все это создает довольно странную атмосферу, которая сбивает с толку французов и вводит их в заблуждение. Они думают, что Луи-Филипп — слабый человек, этакий добряк, из-за чего пресса (с которой, впрочем, приходится считаться все больше) часто избирает его своей мишенью. Он либо не реагирует вовсе, либо реагирует очень вяло, по крайней мере внешне; боюсь, однако, как бы это царствование не ознаменовалось целой вереницей тщетных предосторожностей, странных дел, таких, как прелюбопытное «самоубийство» старого принца Конде, повесившегося на оконном шпингалете в замке Сен-Ле, предварительно завещав свое огромное состояние молодому герцогу д'Омаль, четвертому сыну короля.
— Почему вы сказали «прелюбопытное самоубийство»? — невольно заинтересовалась Гортензия, несмотря на одолевавшие ее заботы.
— — Потому что есть большая вероятность, что эту грязную работу взяла на себя любовница принца, английская проститутка, которой тот пожаловал титул баронессы де Фешер. Ее никто так и не потревожил, и она преспокойно живет себе в замке, который он ей оставил.
— Надеюсь, вы не считаете, что король был ее сообщником?
— Ну, это слишком грубое слово. Скажем, эта история его вполне устраивает, и он закрыл на все глаза.
Когда заходит речь о власти и о деньгах, даже души, слывшие самыми возвышенными, могут избрать довольно странные пути. В бытность свою графом Прованским, «добрый король Людовик Восемнадцатый» повел себя низко по отношению к родному брату Людовику Шестнадцатому и своей невестке Марии-Антуанетте… Не говоря уже о племяннике, несчастном Людовике Семнадцатом. Внешне Луи-Филипп спокойный, надежный, крепкий человек. Но поди узнай, что у него на уме. Он напоминает сфинкса, портрет которого я не взялся бы писать.
— Отчего же?
— Боюсь оказаться правдивым. Мне не хотелось бы поменять это ателье на какую-нибудь тюрьму, подобную той, где томится наша подруга Фелисия…
— При том, что ее имя означает «блаженство»!
— Да, и это имя меня преследует. Мою любимую тетку зовут так же: Фелисите Ризнер. Прямая и смелая женщина. Я готов признать, что есть сходство между людьми, носящими одно и то же имя. Ну, довольно философии! Я было отвлек вас от грустных мыслей и сам опять их вам навеваю…
Он вдруг швырнул на стол палитру, поставил кисти в большой кувшин и схватил Гортензию за руки.
— Давайте верить! — воскликнул он с жаром, который иногда прорывался сквозь его маску скептика и светского льва. — Будем верить, что нам удастся вызволить ее из беды! Я изо всех сил буду помогать вам.
Но только, ради всего святого, будьте осторожны! Человек, который вас ищет и который для этого не остановился перед таким злодеянием, способен на все.
— Пока он не знает, что я в Париже, мне нечего бояться. Надо, чтобы мы с Фелисией успели убраться отсюда, пока он меня не нашел. Овернь далеко, это огромный край, который надежно укроет нас обеих.
— Просто чудо, что он еще не узнал вашего имени.
Вы думаете, ему это никогда не удастся? Что вы будете делать, если однажды он заявится к вам?
— Честно говоря, не имею ни малейшего представления, мне бы этого совсем не хотелось, — отвечала Гортензия, живо перекрестясь, чтобы не искушать судьбу. — Но думаю, что там меня будет кому защитить.
Вокруг столько храбрых мужчин: мой фермер Франсуа Деве, соседи… и еще…
— И еще ваш таинственный Жан?
— Он в первую очередь! Он и стая волков, которых он может собрать вокруг себя, когда только пожелает.
Не беспокойтесь за меня, дорогой Эжен! Главное, чтобы мы с Фелисией успели исчезнуть незаметно для моего врага…
Прощаясь, Гортензия поднялась на цыпочки и поцеловала художника в гладко выбритую щеку.
— Спасибо, друг мой! Заранее спасибо!
