— Незачем, друг мой! Посмотрите…
На губах Дюшана выступила кровавая пена, печать смерти лежала на его лице. Глаза уже почти не видели, а рука, с трудом приподнявшись, вцепилась в руку Гортензии. Губы умирающего шевельнулись, и, понимая, что Дюшан хочет что-то сказать, молодая женщина нагнулась к нему. Губы его почти беззвучно прошептали:
— Умереть… у ваших ног!.. Сча… счастье…
Гортензия еще ниже склонилась над умирающим и мокрыми от слез губами слегка прикоснулась к его губам. Гримаса страдания на лице Дюшана сменилась выражением бесконечного блаженства. На губах промелькнула улыбка… Все было кончено… Рука, которую держала Гортензия, стала мягкой, взгляд застыл в бесконечности.
Молодая женщина разрыдалась, все еще продолжая вытирать платочком струйку крови. Затем между своим лицом и лицом полковника она увидела огромную руку Мармона: он закрыл покойному глаза.
В светлой уютной гостиной слышались лишь рыдания Гортензии. Фелисия, стоя на коленях с другой стороны кушетки, молилась. Затем раздался гневный голос Мармона:
— Умереть на улице от кинжала какого-то подлеца!
Какая нелепая смерть для солдата императора!
— Мы отомстим за него! — прошептала Фелисия. — Преступник непременно попадет к нам в руки.
— Так вы знаете, кто он?
— Человек, с которым Дюшан дрался на дуэли вечером во время бала в Редуте. Если вы заметили рыжие волосы, убийцей мог быть только он… Трус! Удар кинжалом в ответ на удар шпагой!
— Я не успел как следует его разглядеть, но, возможно, вы правы. Это ужасно, я понимаю вашу боль, но нам все же необходимо сейчас решить один вопрос.
— Какой?
— Что мы будем с ним делать? — тихо сказал маршал, показывая рукой на безжизненное тело.
— А что мы можем сделать? Вызвать полицию? Рассказать, чему были свидетелями?..
— Нет! — Это воскликнула Гортензия. — Полицию? Отдать этого замечательного человека в руки полицейских? А почему бы не выдать его как убийцу Меттерниха? Неужели вы не понимаете, что мы не имеем права так поступать. Только подумать, что полиция может с ним сделать… Бросить его в общую могилу, его, солдата императора?..
— К сожалению, многих, таких же, как он, постигла эта участь, — грустно ответил Мармон. — Но у меня, кажется, есть идея.
— Какая? Не тяните! — возбужденно спросила Фелисия. — Что нужно для ее осуществления? Что вы придумали?
Он посмотрел ей прямо в глаза:
— Лопата, кайло, ваша карета и что-нибудь, что могло бы послужить саваном.
Два часа спустя в трех лье от Вены в долине Ваграм на опушке небольшого лесочка Мармон и Тимур рыли могилу полковнику Дюшану. Его завернули в огромное манто из красного крепфая, в котором Гортензия ездила на балы, и цвет этот напоминал цвет ленты Почетного легиона. Затем мужчины не спеша забросали могилу землей, а женщины, опустившись на колени прямо на траву, молились за упокой этой гордой души, которая в жизни знала только две любви — к императору и к молодой светловолосой женщине, которая только что вложила в руки усопшего четки из слоновой кости и букетик фиалок.
— Эта земля, — сказал Мармон, когда все было кончено, — пропитана кровью бесчисленного количества его братьев по оружию, таких же храбрецов, как и он, поэтому она священна. Ему здесь будет покойно!
— Герцог де Рагуз, — прошептала Фелисия, — вам многое простится за то, что вы сделали сейчас.
Близился рассвет, когда обе женщины, измученные не столько усталостью, сколько печалью, возвратились наконец во дворец. Мармон отправился к себе домой, и, оставшись вдвоем, Фелисия и Гортензия почувствовали себя вдруг безмерно одинокими. И одна, и другая терзались угрызениями совести. Фелисия — потому что именно ей пришла в голову фатальная идея убить Меттерниха. Гортензия — потому что именно за ней следовал подлец Батлер, сеявший вокруг себя несчастье и смерть. Зябко прижавшись друг к другу, как две птички на ветке, они долго сидели рядом в желтой гостиной на той самой кушетке, на которой умер Дюшан. Обе плакали, пока больше не осталось слез. Мысли смешались. Впереди была пустота…
— Пойдем-ка лучше спать, — вздохнула Фелисия, заметив сквозь тяжелые золоченые шторы сероватую дымку раннего утра. — Попытаемся, во всяком случае.
Завтра нужно предупредить Марию Липона… и беднягу Пальмиру. Мне кажется, она любила Дюшана, хотя и не хотела в этом признаваться.
— Что нам делать без него? — прошептала Гортензия, как будто кто-то мог их подслушать.
— Не знаю… Ничего не знаю. В первый раз в жизни. Голова кругом идет. Пойдемте-ка отдыхать. По-моему, нам это необходимо.
Однако расстаться им было невмоготу. Обе чувствовали такое же отчаяние, как девочки, которые боятся темноты, одиночества и страшных образов, нарисованных воображением.
— Не желаете ли лечь в моей спальне, Фелисия? — спросила Гортензия дрожащим голосом. — Я не в силах остаться сейчас одна.
— Я собиралась предложить вам то же самое.
Но, войдя в спальню Гортензии, обе одновременно увидели, что окно широко распахнуто, а на столе возле кровати, на котором горел ночник, лежит лист бумаги.
