Петюн балдеет, когда водит «импортяшку», как любовно назвал он совершенство на колесах. Машина компактная, ходит бесшумно, имеет отличную маневренность, ею легко управлять. Совершенство дожидалось Гарпуна, пока тот пребывал в «краю непуганых идиотов», в гараже возле дома, где они теперь живут. Еще в ней плюс – стекла! Салон снаружи не видать. Гарпун, садясь в машину, каждый раз напоминает:
– Езжай осторожно, по правилам, чтобы ни одна собака ментовская не остановила. Мы ж не знаем, вдруг у каждого мента наш облик за пазухой припрятан.
Разве ж правила нарушаются специально? На подобный случай в кармане Петюна лежат сотенные. Раз останавливает мурло дорожное, а Петюн ему в рыло сотню:
– Извини, друг, спешу.
Сошло. И сойдет, так как не каждый сотенками разбрасывается. Однако сегодня он не испытывал кайфа за рулем «импортяшки». Дура Валька так и стоит перед глазами. Петюн сначала сделает, а потом жалеет. На хрена эту Вальку трахал? Вон проституток полным-полно, бабки есть, бери любую. Гарпун хитер, сначала сам ее жарил, а потом Петюну предоставил: на, дескать, прикрой меня своей спермой. Еще перо воткнуть в нее требовал, но тут Петюн сообразил – нельзя. Сейчас техника с наукой шагнули далеко, ну как докопаются? Хоть бы зарыли эту Вальку в посадке, например, так нет же – бросили.
– А вот и они, – отвлек Петюна Гарпун, вытягивая шею вперед. – Валюха точно навела, молодец девчонка. Трогай, Петюн.
– Что будешь делать? – спросил тот, выезжая со двора и попадая в вечерний город в огнях. – Пришьешь их?
– Посмотрим, – отозвался Гарпун лениво.
У него манера такая: говорит небрежно, неохотно. После Вальки манера эта перестала нравиться Петюну. Валька, Валька…
– Слушай, зачем было с этой Валькой связываться? – позволил себе Петюн затронуть больную тему. – Мы бы отследили ниггера от больницы. На фига лишний риск?
– Мозгов у тебя с помет воробья, – усмехнулся Гарпун. – Именно потому, что не желаю рисковать. Зачем нам торчать у больницы, ездить за ним? А если он заметит? И вдруг охрана у него есть? Мало ли узнать какие меры он принял. Валюха нам помогла без лишнего напряга, где обитают ниггер и его баба.
– Нас же искать будут.
– Пусть ищут. Из ее знакомых нас вместе никто не видел, я увозил ее на окраины города, гуляли мы в темных закоулках, да и сработал я быстро, за несколько дней управился. Так что кати домой и не дергайся, обмозговать кое-что надо. Одно плохо, у ниггера во дворе негде спрятаться. Откуда следить за ними – не представляю. Надо ведь поближе к ним, дорогим, быть, чтобы хватило секунд… и мы имеем обоих!
– В подъезде ниггера я видел дверь под лестницей. Только она заперта. Куда она ведет, как думаешь?
– Куда?.. В подвал, наверное. А хорошая идея… замки нам не помеха… Молоток ты, Петюн, хвалю.
Попав проездом в Петербург, Абрам поразился переменам. Вновь русскую знать обуревала спесь и ханжество при внешнем лоске. Высший свет стремился к роскоши, во всем подражая французскому двору. Три года ссылки не прошли даром: Абрам стал замкнутым, излишне вспыльчивым, нетерпимым.
Но в Петербурге Абрам увидел красавицу гречанку Евдокию Диопер. Долго не мог забыть он Асечку Ивановну, однако время умеет стирать и боль, и память. Семь лет он хранил образ Асечки в сердце, а вытеснила его юная Евдокия. Он совсем потерял голову, усвоив, что судьбу дочерей решают отцы, Абрам попросил руки у отца девушки, а не привлек ее внимание ухаживаниями. Отец сразу дал согласие. Инженер Ганнибал на хорошем счету у Миниха и правительницы, получил прекрасное место в Пернове – это сулило немалые выгоды.
– Не губи, отец! – взмолилась на коленях Евдокия. – Ты же меня Кайсанову обещал, его и люблю. Пожалей дочь свою, не отдавай арапу черному, противен он мне.
– Стерпится-слюбится, – сказал последнее слово отец, воспользовавшись русским выражением.
Нанятый еще Петром Великим на службу капитан Диопер остался в России, обзавелся семьей, но чинов не выслужил, богатства не нажил. Эта страна опутывает, будто кандалами, после более чем тридцатилетнего пребывания здесь, он и не думал покидать ее, оставалось пустить корни и попробовать дотянуться до высшего света, а вход туда со смертью Петра стал заказан, общество разделилось, образовалась лестница из ступенек, низшим теперь не шагнуть на ступень повыше без посторонней помощи. Ну что мог дать его дочери и ему флотский поручик Кайсанов? Говорить излишне. А Ганнибал мог, притом приданого не требовал. Кайсанову был дан отказ. С отчаяния Евдокия назначила свидание бывшему жениху в овине. Не успел он пробраться, кинулась ему на шею и:
– Сделай со мной то, что муж над женой совершает.
– Ты что, Евдокиюшка, а как же честь твоя?
– Моя честь тебе принадлежит, хоть час, а мой будешь. Ненавижу арапа этого, подневольно иду за него. Бери меня.
Каждую ночь Кайсанов любил Евдокию на соломе в овине почти до дня свадьбы. Да, видно, пронюхал кто-то из дворни и сказал матери, та вошла в разгар страсти.
