— Он убивает не вынужденно. Он рассматривает это как работу. Как нечто, что надо сделать.
— Как нам его остановить?
Себастиан пожал плечами.
— Я не знаю.
Он обернулся к Торкелю.
— Мне необходимо посмотреть места преступления. По крайней мере, последнее, позавчерашнее.
— Знаешь, мы их подробно изучили, — вмешалась Урсула прежде, чем Торкель успел ответить. — Если хочешь что-нибудь узнать, спрашивай.
— Вы упустили одну вещь. Если это настоящий имитатор.
Урсула почувствовала, как у нее внутри закипает возмущение. Она ничего не упустила. За все годы, что она проработала — сперва в Государственной криминологической лаборатории, а потом в Госкомиссии — она ни разу ничего не упустила. Себастиану это, конечно, известно.
— Что же мы упустили? — Ей почти удалось не выдать голосом зарождающуюся злость.
Себастиан не ответил, а опять обратился к Торкелю:
— Я могу съездить на место преступления или нет?
Торкель тяжело вздохнул. Он уже довольно хорошо знал Урсулу. Ставить под сомнение ее профессиональную компетентность — такие вещи не проходят безнаказанно. У нее, возможно, есть другие недостатки и слабости, но в том, чем она занимается, она лучшая, и горе тому, кто утверждает обратное. У Торкеля возникло ощущение, что она уже жалеет, что не боролась против подключения Себастиана.
— Ванья, свози Себастиана в пригород Тумба.
Ванья остолбенела. Ее мимика, все ее тело говорили о том, что она думает о предложении провести время в машине один на один с Себастианом Бергманом.
— Я обязана?
— Да, обязана.
— Тогда поехали, — сказал Себастиан с широкой улыбкой и распахнул дверь в коридор.
Увидев, как Ванья неохотно встает со стула, мрачно глядя на Торкеля, Себастиан поймал себя на том, что испытывает чувство, к которому не приближался уже много, много лет.
Ликование.
Он опять работает и в первый же день проведет время в машине один на один со своей дочерью.
Разделить с кем-то жизнь можно, только имея собственную.
Где-то в глубине души он чувствовал, что это дело действительно может стать путем, по которому он сумеет сделать первые шаги к возвращению.
В темно-синей машине «Вольво» они сидели молча. Ванья выехала из полицейского гаража у площади Фридхемсплан, приостановилась возле охранника, показала удостоверение и затем продолжила путь по Дроттнингхольмсвэген. Себастиан пристально ее рассматривал. В том, что она сердита, нет никаких сомнений. Каждое движение наполнено раздражением — когда она переключала скорость, когда агрессивно меняла ряд, взгляд, который она бросила на него, когда он открыл окно, впустив в машину жаркое влажное лето.
— Если держать окно открытым, кондиционер не работает.
— Получить все нельзя.
Он свесил руку в открытое окно. Ее откровенность ему нравилась. Делала ее настоящей.
Живой.
Сильной.
Он так долго наблюдал за ней с расстояния, что ее близость вызывала почти головокружение. Давно он не чувствовал себя таким довольным, таким спокойным. Какой бы сердитой или злой она ни была, ему хотелось, чтобы мгновение в машине рядом с ней длилось вечно. Даже движение транспорта в Стокгольме казалось ему в данный момент гармоничным. Они молча выехали на шоссе Е4 в южном направлении. На подъезде к островам она, не выдержав, нарушила молчание.
— Ты мазохист?
Ее вопрос вырвал Себастиана из раздумий. Он повернулся к ней, толком не понимая, что она спросила.
— Что?… Нет.
— Зачем же ты вернулся? — От злости ее глаза сверкали. — Почему тебе хочется обязательно быть там, где ты никому не нравишься.
— Я нравлюсь Билли.
— Билли не относится к тебе откровенно плохо.
— Same shit, different name[38].
Себастиан позволил себе слегка улыбнуться. Неужели она полагает, что в своих действиях он руководствуется тем, что думают о нем люди?
— Неужели ты настолько привык к тому, что тебя ненавидят, что довольствуешься людьми, которые тебя терпят?
— Вероятно.
— Не будь ты таким засранцем, я бы тебя почти пожалела.
— Спасибо.
Он одарил ее благодарным взглядом. Увидел, как она еще больше разозлилась. Он испытывал странное чувство от того, что находится так близко к ней, и при этом только он обладает полностью правдивой картиной ситуации.
Ему так много хотелось о ней узнать. О чем она мечтает? О чем думает, сидя утром за завтраком? Над чем смеется с мужчиной, про которого думает, что он ее отец? Удастся ли ему когда-нибудь хотя бы приблизиться к тому, чтобы так узнать ее? Встретиться с ней каким-то иным образом, нежели в противостоянии?
— Кончай, — вдруг сказала она, глядя со злостью в его изучающие глаза.
— Что именно?
— Смотреть на меня так.
— Как?
— Вот так. Как ты смотришь. Я не хочу даже знать, о чем ты думаешь.
— Тебе никогда не догадаться…
Ванья сверкнула на него глазами почти с отвращением.
— Прекрати смотреть, черт подери!
Себастиан опять повернулся вперед. Сама того не зная, она вдруг приблизилась к правде, нащупала ее, без знания, без задней мысли. Ему не хотелось уходить от невозможного, а напротив, каким-то образом продолжать. Думать об этом было трудно, говорить еще труднее.
