немного. Вдоль одной стены расположены в ряд пять огромных окон, но они занавешены тяжелыми што-рами из красного бархата, почти не пропускающими свет. В комнате множество горящих свечей, начиная от самой большой, в массивном напольном подсвеч-нике, стоящем у двери, и заканчивая десятками све-чек толщиной с мой большой палец, сгрудившихся на широком, низком столе в центре комнаты. Све-чи в тяжелой медной люстре под потолком тоже за-жжены, и всё же в помещении царят полумрак и уны-ние. Вокруг стола в беспорядке расставлены несколь-ко стульев, диванов и кушеток — все они обтянуты красным бархатом, ножки и подлокотники у них по-золочены. Несмотря на множество горящих свечей, здесь очень холодно.
Когда эта комната была гостиной моей матери, она выглядела совершенно по-другому. Я помню залитое светом помещение, солнечные лучи, проходя сквозь цветные витражи окон, раскрашивали стены причуд-ливыми узорами, а на полу лежал огромный мягкий ковер. Перед камином стояли полукругом удобные кресла — в конце дня мама часто сидела у огня вместе с ближайшими друзьями и советниками. Воспомина-ния довольно расплывчаты, но я помню смех мамы и Ампелио, кубок с красным вином в ее руке, помню, как играла на ковре со своими игрушками. Помню, как Ампелио что-то шептал маме на ухо, а она клала голову ему на плечо. Не знаю, настоящее ли это вос-поминание или просто игра воображения, но, пола-гаю, это уже не важно. Всё равно теперь не у кого это узнать.
На мгновение зажмурившись, я прогоняю эту мысль и заставляю себя сосредоточиться на кайзери-не Анке. Я никогда еще не стояла так близко к ней, если не считать официальных приемов, — в такие
моменты от кожи женщины исходил запах кремов, косметики и каких-то лекарств. Время не пощадило ее, сделав ее лицо похожим на оплавленную свечу, истончив некогда пышные волосы. Красное шелко-вое платье искусно сшито и богато украшено, но ви-сит мешком на худом теле, а кожа ее рук кажется жел-товатой. Супруга кайзера еще молода, ей сейчас не больше тридцати пяти лет, однако она выглядит на-много старше, не помогает даже охватывающее шею ожерелье из водных камней.
— Ваше величество меня вызывали?
Кайзерина бросает на меня оценивающий взгляд, ее маленькие глаза с молочно-белой радужкой ос-матривают меня с ног до головы. Она поджимает губы.
— Я подумала, что лучше всего нам поговорить без свидетелей, прежде чем ты совершишь какую-ни-будь глупость, — заявляет она. Меня поражает то, как сурово звучит ее голос: в те редкие моменты, когда кайзерина Анке что-то говорила на публике, голос ее звучал едва слышно и нежно, как у ребенка.
Я наконец решаюсь осмотреть комнату вниматель-но: тут нет никого, кроме нас, никто не притаился за креслами и столом; у меня за спиной тоже никто не стоит, охранники и мои Тени остались по ту сто-рону толстой двери. Кайзерина говорит очень тихо, вряд ли кто-то снаружи ее услышит, и всё же у меня неприятно сжимается желудок.
— Не понимаю, о чем вы говорите, ваше величе-ство.
В последний раз окинув меня внимательным взгля-дом, кайзерина Анке натянуто улыбается и скрещи-вает руки на груди. Все ее пальцы унизаны кольцами со всевозможными живыми камнями, тут нет толь-ко камней земли. Боги запрещают женщине владеть
силой, хотя, думаю, кайзерина определенно ею вос-пользовалась бы.
— Должна признать, ты очень умелая лгунья. Вот только он куда искуснее в искусстве обмана, не так ли?
Я подавляю порыв сглотнуть или отвести взгляд.
— О ком вы говорите?
Улыбка исчезает с лица женщины.
— Хорошо, ягненочек, давай поиграем в твою игру.
Ласковое именование щекочет мне шею, точно за-ползшее под одежду насекомое, которое не получа-ется игнорировать. Кайзерина Анке называет меня этим прозвищем с тех самых пор, как впервые появи-лась во дворце после Вторжения. Так было еще до то-го, как я осознала весь ужас и необратимость случив-шегося, до того, как начались наказания кайзера. Тог-да я еще принимала ее малодушие за доброту.
— Не знаю, что вы имеете в виду, ваше величест-во, — говорю я ровным голосом.
Кайзерина отворачивается, подходит к одному из стульев и садится с грацией невесомого призрака.
— Тебе кто-нибудь рассказывал о том, как я стала кайзериной, ягненочек?
— Нет. — Я, разумеется, вру, потому что слышала десятки различных версий той старой истории. Даже свидетели, своими глазами видевшие всё случивше-еся, рассказывали об этом по-разному, причем одни описывали произошедшее с восторгом, а в устах дру-гих та история становилась ужасной трагедией.
Кайзерина Анке откидывается на спинку стула и чуть-чуть приподнимает подбородок. Она смотрит прямо на меня невидящим взглядом.
— Можешь сесть, — командует она.
Осторожно ступая, я пересекаю комнату и сажусь на ближайший к ней стул, стараясь скопировать ее позу: скрестив лодыжки и сложив руки на животе.
Сидеть в таком положении неудобно, но кайзерина всегда сидит именно так, даже сейчас, когда никто, кроме меня, ее не видит.