Кайзер отталкивает охранников, одергивает камзол и делает шаг в мою сторону, его голубые глаза — то-го же цвета, что и у Сёрена, — стреляют туда-сюда, обшаривая террасу.
Никто не осмеливается смеяться, многие отводят взгляд, делая вид, будто вовсе не видели позорного падения кайзера, однако он не может не понимать, что это притворство. Наконец кайзер отталкивает ох-ранника и идет ко мне, от него разит пбтом и ме-таллом.
— Мы с тобой еще побеседуем, Принцесса пепла, и очень скоро, — сулит он и гладит меня по щеке. Сёрен делал то же самое, когда мы с ним катались на лодке, но это прикосновение совершенно другое: не проявление любви, но клеймо, которое кайзер ставит на меня на глазах десятков придворных. Через час об этом будет знать весь город.
Когда он наконец перестает сверлить меня взгля-дом, поворачивается и уходит, у меня так дрожат ко-
лени, что приходится ухватиться за край стола, что-бы не упасть, хотя я отчаянно пытаюсь скрыть свою слабость. Теперь на меня таращатся больше, чем когда бы то ни было; вероятно, все эти аристократы сейчас молятся о моей смерти, дабы мое место могла занять какая-то из потенциальных невест.
Я — ягненок в логове львов, и, похоже, мне не вы-жить.
Вернувшись к себе в комнату, я с облегчением об-наруживаю, что Хоа там нет. Меня хватает толь-ко на то, чтобы сдерживать рвущуюся наружу бу-рю страха и сомнений; пронзительные крики и сле-зы жгут мне горло, но я сглатываю их снова, снова и снова. Нельзя показывать слабость, ведь мои Тени смотрят. Впрочем, за мной постоянно кто-то наблю-дает, верно? От меня всегда чего-то ожидают, ждут, что я совершу ошибку.
Размеренным, неторопливым шагом я подхожу к стоящему на туалетном столике тазику и погружаю руки в воду. Мои руки запятнаны. Я тру и тру, пока кожа не становится красной, но всё без толку. Я до сих пор чувствую, как кайзер трогает меня, чувствую, как на шее затягивается удавка. Рядом с тазиком ле-жит кусок пемзы, я хватаю его и принимаюсь тереть ладони, тыльные стороны ладоней, подушечки паль-цев, костяшки пальцев, я тру даже кожу между паль-цами. Ничего не помогает. Костяшки пальцев красне-ют, вода в тазике становится розовой, пальцы немеют.
«Хорошая девочка. Ты выросла весьма хорошень-кой для язычницы. Возможно, ты могла бы выказать мне свою благодарность».
Тишину нарушает сдавленное рыдание, и, оглядев-шись, я понимаю, что это я плачу, а раз начав, уже не могу остановиться. Ноги подкашиваются, и я падаю на пол, опрокидывая на себя тазик, так что всё платье пропитывается покрасневшей от крови водой.
Мне всё равно. Я не поднимаю головы, даже когда открывается дверь — пускай Хоа всё видит, пусть да-же бежит к кайзеру. Пусть. Это слишком, я не могу этого больше выносить, у меня нет сил.
Раздаются шаги, и, посмотрев вверх, я вижу, что на-до мной стоит Артемизия в черном плаще, с выбив-шимися из-под капюшона голубыми волосами, гля-дит на меня сурово, и в ее глазах мелькает нечто по-хожее на жалость.
— Вставай, — мягко говорит она.
Нужно послушаться, нельзя было позволить ей увидеть меня в таком состоянии. Она и так считает меня бесполезной, и мне не хочется давать ей повод и дальше так считать. И всё же я не могу двинуться с места, я могу только рыдать.
Шумно вздохнув, Артемизия опускается на колени рядом со мной и тянется к моим окровавленным ру-кам, но я отдергиваю их и прижимаю к животу.
— Я не причиню тебе вреда, — рявкает девушка. — Дай посмотреть, насколько всё плохо.
Я неохотно вытягиваю перед собой руки и вздра-гиваю, когда Артемизия бесцеремонно хватает их и поворачивает туда-сюда.
— Цапля! — зовет она, обернувшись через плечо. В дверях переминается с ноги на ногу высоченный черноволосый парень с очень густыми бровями, су-дя по его лицу, беднягу того и гляди стошнит. — Не поможешь?
Очевидно, понукание выводит Цаплю из ступора: он встряхивается, стремительно подходит к нам и то-
же присаживается на корточки. Несмотря на его оша-рашенный вид, в нем угадываются черты таинствен-ного юноши, скрывавшегося за одной из стен моей комнаты последнюю пару месяцев, которого я назы-вала про себя «голосом разума». У него добрые карие глаза и улыбчивый рот.
Цапля берет мою руку своей огромной лапищей — его ладонь в два раза больше моей, но это странным образом успокаивает, — и внимательно рассматри-вает.
— Всё не так плохо, — изрекает он наконец. — Я могу это исправить.
От плача уже саднит горло, но я никак не могу остановиться.
— Где Блейз? С ним всё в порядке? — выдавливаю я в промежутках между всхлипываниями.
— В полном. Мы подумали, что лучше ему прогу-ляться и успокоиться после того срыва, — отвечает Артемизия.
Стул. Падение кайзера. Всё это произошло из-за воздействия силы Блейза, причем спонтанного. Я киваю и пытаюсь дышать глубоко, но получается плохо.
— Я не могу... Я больше не могу это делать. — Я не должна так говорить, но плотина у меня в душе прорвана, и слова вместе со слезами неудержимым потоком льются наружу.
— Тогда не делай. — Голос Артемизии холоден как лед.