Живопись, графика Льва – динамичными были всегда, с энергетикой, в них клокочущей, с электрическими разрядами, с раскалёнными, воспалёнными, оголёнными, словно лезвия, словно иглы колкие, молниями, с гармоничным, при всё абстрактном тяготении к дисгармонии, грозовым, ненастным звучанием, с бесконечным, сквозь мглу, молчанием, с угловатым тонов течением, с узловатым, крутым влечением к просветлённости, столь желанной, что была она долгожданной, и всегда приходила вдруг, вовлекая в незримый круг слух и зрение, чувства все, в жарком, огненном колесе побывав поневоле, – так возникал сквозь работы – знак: жизни, песни, сплошной борьбы, знак надежды и знак судьбы.
Лев не лез никогда ни в какие, даже в самые перспективные или модные, группировки.
При множестве тесных дружеских и приятельских давних связей – был всегда он, всю жизнь, одиночкой.
Он писал и стихи. Опять-таки не такие стихи, как у всех.
Собственные. Особенные. Такие, какими они получались. Оригинальные. В каждом слове и в образе каждом, да и в букве любой – свои.
В девяностых годах Толя Лейкин издал его книгу, с его же выразительными рисунками.
Помню Льва у Сапгира – собранный внутри, приземистый, жёсткий, крепкий, с железной защитой от всего, что мешало ему.
Взгляд из-под крепких очков – как перископ – наружу – ненадолго, бывало, выдвинется: так, обстановка ясна, – и снова взгляд убирается, как перископ, вовнутрь.
И – подальше от суеты.
В свой, хранимый от глаз недобрых, драгоценный, внутренний мир.
Хватало ему вполне всего, чем давно привык он заниматься, день изо дня.
Прежде всего – своего, душу спасавшего, творчества.
Всё остальное – потом.
Занят он был – трудом.
Кропивницкая Валентина. Художница. Дочь Евгения Леонидовича Кропивницкого.
Лицо у Вали – сквозь время, сквозь драмы этого времени, и радости, и печали всегдашние, – белое, чистое.
Глаза с большими, какими-то избыточно влажными, тёмными, с особым, сквозь ночь, свечением, внутри, в глубине, зрачками, то грустные, то с весёлою в них искоркой, возникающей сквозь грусть и медленно тающей в хрустальном их отдалении от всяческой суеты, от бреда, для них излишнего, от шума, совсем не слышного, живущие, как цветы.
Спокойная. Терпеливая.
Конечно, трудолюбивая.
Воспитанная. Рассудительная.
В каждом жесте своём – убедительная.
Все грехи разным людям – прощающая.
Ничего им – не обещающая.
Кроме дивной своей доброты.
Кроме сложной своей простоты.
В тишине её, вовсе не в омуте, водились зверушки некие, сказочные, из её щедрого воображения вышедшие и живущие собственной странной жизнью.
Их она и рисовала.
Была Валентина женой давней Оскара Рабина.
Преданной. Любящей. Верной.
Всё с ним в жизни супружеской за долгие годы – вытерпела.
Всё, что выпало ей на долю, как сумела, перенесла.
Молчаливая. Говорила, особенно в шумных компаниях московских, богемных, буйных, говорливых, крикливых, мало.
На людей смотрела она – вроде бы издалека, из той страны потаённой, где жили изображаемые ею, всегда загадочные, в природе таких не встретишь, лишь на её работах повидаешься с ними, зверушки.
Интересная, подчеркну, далеко не случайно, фигура.
Был очень на месте – в Москве.
Холсты свои продавал порою ещё сырыми, едва успев написать их, – настолько велик был спрос в советские годы на них.
