Даже в этом он, получается, настоял на своём. Внутренне, что по тем временам уже много и достойно похвал, – победил.
От самого невероятного из всех, кого ей пришлось повидать на веку своём, на посту своём, посетителя – так невозможно пахло, что Фурцевой стало дурно.
– Вы кто? – прикусила губку и слабо спросила она.
Толя вскинул тогда на дамочку, на Екатерину Третью, на министра всея культуры, ангельски кроткие, карие, с поволокою влажной, глаза – и скромно ответил:
– Я – Зверев!
Потом достал из-за пазухи сложенную в несколько раз газету «Советская культура», неспешно развернул, громко в неё высморкался, так же неспешно свернул и положил обратно.
Это решило всё.
Фурцева что-то вдруг поняла.
Может быть, поняла.
Вернее, интуитивно почувствовала, что этого человека ничем не прошибёшь.
Она отступила к столу, на котором громоздились афиши зверевских выставок, каталоги и образцы западной прессы, приготовленные с определённой целью – в нужный момент показать на них и гневно спросить: «Что это такое?»
Но Фурцевой было не до разборок.
Её мутило.
Зверевский, звериный, чудовищной крепости, запах – волной прокатился по кабинету и настиг министра культуры.
Пусть она и была, как поговаривали, женщиной пьющей, – но такого букета выдержать не могла.
Участливо глядя на Фурцеву, Зверев снова полез за пазуху, за «Советской культурой», намереваясь высморкаться.
Фурцева бессильно опустилась в кресло.
Проработка не состоялась.
Что за гипнотическая сила исходила от невозмутимо стоящего посреди кабинета художника?
– Идите, идите! – только и сказала Фурцева. – Всё хорошо. Идите с Богом!..
И томно махнула ручкой.
Зверев невозмутимо повернулся и вышел.
– Ну что? – спросили его вежливые люди, дожидавшиеся в коридоре, – доигрался?
Зверев победоносно взглянул на них:
– Сказала, что всё хорошо. Чтобы шёл с Богом. Не верите – спросите. Она подтвердит.
Из кабинета донеслось характерное бульканье наливаемой в стакан жидкости.
Потом раздался облегчённый вздох и прозвучало самоуспокоительное:
– Всё хорошо!..
Граждане, караулившие у дверей, обалдели.
Зверев достал из-за пазухи «Советскую культуру» и смачно высморкался в неё.
Назидательно поднял палец:
– Вот так! Всё у меня хорошо. А теперь везите меня домой, в Свиблово-Гиблово. Я иду. С Богом!..
…Закончив рассказывать, Зверев похохатывал.
Рука его тянулась к карандашу.
И вот на случайном листке уже мчалась куда-то в пространство ускользающая от погони лошадка. В яблоках.
(О художник!
Что будет потом?
…Зверев поднял глаза и вздохнул: «Вот, пришлось зарасти бородою. Милицейский недавний разгул обернулся, как видишь, бедою. Зубы выбиты. Печень болит. Еле вправила челюсть врачиха. Тот, кто не был, как следует, бит – не поймёт застарелого лиха». Ухмыльнулся: «А всё же – живой. Волк тамбовский, люблю я свободу, пусть с разбитой не сплю головой, и дышу – никому не в угоду. И меня не сломаешь, пойми, я не те ещё видывал виды, – потому и брожу меж людьми, не держа на безумцев обиды». Акварель – что похуже – достал, выбрал кисти – из тех, что пошире, – и разбуженный лист засверкал в невесёлом и пасмурном мире… Сколько было радений ночных, и бесед, и случайных застолий! Сколько встреч – невозвратных, земных, – я в душе сохранил, Анатолий! Кем ты был – это ясно сейчас даже тем, кто глумился, бывало. Ну а скольких восторженных глаз оголтелая мгла не скрывала? Ты лежишь под тяжёлым крестом, чашу жизни испивший в печали, всё оставивший нам – на потом, чтобы чудо в лицо узнавали.)
(С таким же успехом я мог бы рассказать и другие истории.
О Губанове. О Ворошилове. О Яковлеве. О Саше Величанском. О многих других героях моих, кочующих из книги в книгу, которые пишу я уже давно – и столько их, этих книг о нашей былой эпохе и людях, её населяющих, что впору бы мне подумать об их издании.
Впрочем, что-то из них – выходит в свет. Остальные – выйдут вслед за этими книгами. Хочу на это надеяться. Верю, что всё будет издано. Когда? Спросите издателей. Читатели – ждут давно, когда же они, мои книги, появятся. Слухами полнятся Москва, и Питер, и все республики самостийные, и заграница тож. Одни мои книги – написаны. Другие – в работе, пишутся. У каждой – своё название. В каждой – свои персонажи. Вся серия книг называется – «Отзывчивая среда». Говорил Чаадаев точно: «Слово звучит лишь в отзывчивой среде». И вернее – не скажешь. Отзывчивая среда была у нас – в прежние годы. Теперь её нет, увы. Друзья мои многие – умерли. А те, кто живы ещё, могикане богемы, ныне постаревшие, ждут не дождутся – ну когда же они сумеют почитать в моих вышедших книгах о былых, дорогих их сердцу и душе, золотых, несмотря на то, что было всё далеко не радужным и, конечно, не идиллическим, но трагическим, если в корень посмотреть и сказать по правде, и, однако же, вдохновенных, незабвенных их временах.
