Казалось, было предусмотрено все до мелочи. Отряд в любой час суток готов был встретить противника дружным, сокрушительным огнем. Более того, лагерь был поднят по тревоге, когда Соловьеву доложили, что наблюдатели увидели под горою костры, полыхавшие ярким пламенем. Костры были обнаружены еще до рассвета, а на рассвете, в сумеречи синего утра, кто-то приметил, как скользнула вниз по крутому уступчатому склону легкая тень, скользнула и тут же пропала — в отряде нашелся предатель. Это бывший партиец Каскар, которого бандиты насильно водили с собой. За ним не гнались, в него не стреляли, чтобы до времени не выдать себя выстрелами. Соловьев лишь дал пулеметчикам команду немедленно сменить позиции, а пехоте — выдвинуться на сотню саженей.
Врага ждали, понимая, что вот-вот он непременно тронется. И все-таки, когда он пошел, это было неожиданностью, потому что чоновцы не решились на лобовую атаку, они двумя колоннами стали обтекать гору Поднебесный Зуб, оседланную соловьевцами после вынужденной перебазировки с Кашпара. Чоновцы делали это открыто, нисколько не таясь, без какой бы то ни было суеты. Их ледяное спокойствие, их деловитость и вызвали смятение во взбудораженном стане Соловьева.
Первым, у кого не выдержали нервы, оказался сам Макаров. Он почуял смертельную опасность и запальчиво подбежал к атаману, наблюдавшему под прикрытием елки за колоннами противника, и, истерично дергая шеей, зачастил:
— Отступать! Отходить немедленно!
— Прошляпили, мать твою! — не поворачивая головы, сквозь зубы сказал Соловьев. Он понимал, что Макаров, к сожалению, прав. В этой критической обстановке нельзя придумать что-нибудь иное. Окажись сейчас отряд в окружении, его уничтожат полностью. И все-таки лютая ненависть к начальнику штаба за бессмысленный уленьский погром терзала сейчас атамана, ища себе выхода. Раздразнил-таки чоновцев, гад!
— Отходить только по самому гребню горы! Только по гребню! — подсказывал Макаров, заходя то с одной, то с другой стороны Ивана. — Не спускаться в котловину никоим образом, там наша погибель, именно там!
— Заткнись, дерьмо! — жестко проговорил атаман и передал по цепи приказ отступать.
Но это было еще не бегство. Атаман пуще всего боялся паники и повел отступление планомерно, организованно. Первыми он пустил несколько сильных лыжников, чтобы те проторили тропу по глубокой снежной целине. Затем, покинув спасительное жилье, стали уходить из лагеря женщины и дети. Они шли молча, увязая и проваливаясь в сугробах. Им в буреломных, завальных местах помогали идти мужчины.
Труднее всего приходилось Марейке и еще двум матерям, у которых тоже были грудные дети. Они спотыкались и падали чуть ли не на каждом шагу, попадая в снег руками и головой, роняя завернутых в вонючее тряпье младенцев.
А мороз был злой; у людей перехватывало дыхание. Надеялись лишь на то, что отряд вскоре оторвется от преследователей и тогда можно будет развести костры, чтобы обсушиться и согреться. До ближайшей деревушки отсюда было слишком далеко. Слева возвышалась, уходя на восток, мощная ледяная глыба Батеневского кряжа, справа ослепительно белел снегами еще более неприступный хребет Кузнецкого Алатау. Перевал синел внизу, как раз между ними, и только оказавшись за ним, можно рассчитывать на спасение, если, конечно, здорово повезет.
Чоновцы спешили замкнуть кольцо окружения до перевала, соловьевцы стремились избежать окружения. Колонны в ледяном куржаке, как в саване, двигались на виду друг у друга. В этом суровом, превышающем человеческие возможности поединке должны были победить те, у кого останется больше сил для последнего, стремительного броска. У соловьевцев, разумеется, было свое преимущество: их подгонял страх смерти, в то время когда за чоновцами никто не гнался, и они могли сделать остановку и развести костры где угодно.
Но одно обстоятельство было бесспорно против соловьевского отряда: женщины и дети тормозили движение. Необходимость постоянно оказывать им помощь отвлекала бойцов от их главного дела — прикрытия колонны огнем. И тогда Соловьев подозвал Настю и, сорвав с усов облепившие их сосульки, глухо сказал ей:
— Приплодье придется оставить.
— Что ты, Ваня! — ужаснулась она.
— Оставить, — замогильным голосом повторил он.
— Да нет же! Я не могу! Ты скажи им сам!
— Ты скажешь, ты. С младенцами ничего не сделается. Их подберут чоновцы.
— А если, спаси бог, не подберут?
— Подберут, Настя! — Иван гневно повел сухими глазами.
Взвыли от ужаса несчастные женщины. Этот дикий звериный вой пронесся по горам и падям и заглох далеко внизу, в тесных извивах синих ущелий, заглох лишь на мгновение, чтобы тут же повториться. И более жуткой, чем вой, была именно эта, предельно короткая пауза, когда у людей леденела кровь и волосы становились дыбом.
— Тише, суки! — пронзительно крикнул Соловьенок.
По снежному целику, проваливаясь по пояс, подбежал к женщинам атаман. Хмуро зыркнул на запеленатых младенцев и сказал все так же потерянно и глухо:
— Поймите, бабы, они погубят отряд.
