Подавая Полине полупустые бумажные кульки, Николай рассмеялся. И потом он еще долго смеялся, и Полина смеялась, и все смеялись, глядя на них. Даже стрелочник у своей полосатой будки, выставив зеленый флажок, посмотрел на уткнувшуюся в окно Полину и тоже принялся скалить зубы.
— Народ-то какой! — Полина восторженно шепнула мужу.
— Какой же? — как бы поощряя ее на душевные слова, спросил Николай.
— Хороший и даже очень прекрасный! — сказала Полина. — Добрый народ!
Услышав ее, поперхнулся крошками дюжий бородатый мужчина с обветренным лицом таежника. Он презрительно посмотрел на нее и сплюнул:
— Дрянь люди. Неправдой живут.
— Вы думаете? — приняла вызов она.
— Не токмо думаю, а этак оно и есть.
Бородач поднялся, давая понять, что разговор окончен, распространяться больше ни к чему, и, коренастый, основательный, прошел к тамбуру. Все примолкли. Это молчание, растерянное, неловкое, продолжалось до самого возвращения мужика, который, кстати, вернулся скоро. Когда он опять сел на свою боковую полку, загородив сапожищами весь проход, Николай, глядя в хмурое лицо таежника, сказал:
— Напрасно вы, товарищ.
— Терзают, безо всякого сострадания терзают и колотят друг друга. Дрянь люди. И купят, и продадут.
— И не приведи господи! — сказала мать семейства из-за перегородки. — У меня вон мал мала меньше, исусики и аспиды, вредные погубители моей разнесчастной жизни. К родной сестре их везу, коровка есть у сестры. А мой-то Карташев! Уж как он меня терзает! Как терзает! Горький пьяница, все до последнего пропил.
— Будто места на земле не хватает, а одну тайгу возьми — сколь в ней добра пропадает зазря! Селись, где хошь, и живи, и дай жить другому, — философствовал бородач. — А то с ножами да со всякими пукалками бегают.
— С какими пукалками? — спросил Николай.
Мужик сплюнул еще и еще и с нескрываемой неприязнью ответил:
— С той вон, что у тебя на поясе. Смекаешь, боюсь-де? А я не боюсь никого. Я сам по себе и прошу меня в этаком разе не трогать.
— Чего привязался к человеку! — одернул бородача его сосед по полке, мордастый парень в черненом полушубке, опушенном серой смушкой. — Человек, может, бандитов ловит.
К ним подошла горластая тетка, замахала увесистыми кулаками:
— Загубил Карташев мою безотрадную жизню!
Кто-то, невидимый за перегородками, вмешался в разговор металлическим басом:
— Кого там! Переловили бандитов. Самого Соловья-разбойника поймали.
— Держи карман шире, — проворчал бородач. — Соловей — пташка залетная, был и нету.
— Эй! — грохнул бас. — Помалкивай, ежели не знаешь!
— Карташева надо забрать, ей-богу, — пошла на Николая тетка.
Бородач не смирился с кажущимся поражением, ответил чугунно пророкотавшему басу:
— Едрена корень, знаток выискался. Ежели хочешь подноготную правду, так взяли одних слабосильных баб, через нашу деревню вели. И этого молодца, — он кивнул на Заруднева, — там я видел. Ну, скажи теперь, брешу, а?
— Вроде бы нет, — сказал Николай.
— То-то и оно, — торжествующе заключил бородач. — Дрянь люди.
— Так и есть! Сущий ирод! — крикнула мать семейства. — Наплодил мне злодеев!
— Это кто же ирод? Соловьев? — снова вмешался парень в полушубке.
— И он ирод! — грохнула под запал тетка, тяжело дыша от волнения.
— Соловьев не хуже тебя, дырявая ты бадья! — вдруг огрызнулся парень.
— Оскорбляют! Грабют! — истошно завопила тетка. — Бьют!
— Вот ты сказал, что Соловьев не хуже. Так чем же он тебе приглянулся? — спросил Николай у парня.
— Не связывайся с ними, — шепнула Полина.
— Нет, пусть объяснит.
Парень в полушубке хохотнул, оглянулся, ища под держки:
— Руки у него такие же, как у тебя. Человек он, жива душа.
— Твой Соловьев есть бандит самый последний! — снова донесся густой бас.
— Не трогай его, так и он тебя не заденет, — сказал парень. — Ему тоже существовать надо.
— Откуда знаешь Соловьева? — спросил Николай.
— А кто его не знает! Он, поди, нашенский. Жить хочет, как ему ндравится, чтоб никто не остепенял.
— Ишь чего захотел! — осуждающе загудела мать семейства.
— Ты подумай, что получится, если каждый будет жить по-своему, — сказал Николай парню.
Тот не смутился:
— Ничего не получится. Все и всегда будет в полном аккурате. Промежду прочим, говорят, и гепеу им куплено.
— Брось трепаться, — грубо одернул Николай.
— Хо, да у нас в газетах про энто писали. Много писали. Сам читал, — несколько оробев, сказал парень.
— Не трепли лишнего, — строго посоветовал соседу бородач, уже потерявший интерес к случайной вагонной беседе. — А люди, граждане вы мои, не стоят доброго слова. Люди дрянь.
— Посмотри! Целый обоз! — Полина показала мужу на идущие по проселку крестьянские телеги.
Николай понял, что она отвлекает его от не нужной никому ссоры, и, внутренне согласившись с нею, подсел к окну.
В Красноярск они прибыли зорним утром. Сдав окованный железом сундучок в камеру хранения, отправились в холодные улицы пешком искать Цепляева.
