— Если Соловьев тебе нужен, то вали до проулка и вторая изба по этому вот порядку, — махнула рукой девка. — Это он и есть родитель главного бандита.
— Не пугай, — с усмешкой сказал Иван, посылая коня вперед.
— Я не пугаю. Дед-то обыкновенный, дохлый. Чего деда пужаться!
Отец сразу же раскуксился, тер и тер кулаком подслеповатые глаза. А мать все рассказывала Ивану, как худо жилось без него.
— Денег надо? Ну!
— Нет, сынок, бог с тобой. Не нужны нам эти подлые деньги.
— Будьте вы прокляты! — вздохнул в темноте отец.
— Кого ты? — удивился Иван.
— Не слушай, не в себе он, — горестно сказала Лукерья.
— Будьте вы прокляты!..
— Не каркай! — атаман подскочил к отцу. — Ты раньше подохнешь!
— Господи! — поникла головой мать.
А назавтра Мирген, тайно наблюдавший за приречной дорогой, увидел на укатанном большаке приближавшуюся Татьяну. Он сразу узнал ее, но не вышел из кустов, не окликнул и не показался ей. Он видел, как она въехала в село, а затем заходила в избу к старикам Соловьевым, об этом и доложил атаману.
«Ищет меня, — радостно подумал Иван. — У нее есть для меня какое-то известие».
Он не поехал в Малый Сютик, а вместе с Миргеном стал ждать, когда Татьяна будет возвращаться в Озерную. Место встречи с нею Иван выбрал удобное, рядом с дорогой был припыленный небольшой мысок лиственного леса, куда можно было незаметно нырнуть в случае внезапной опасности.
Выскочив на своем Гнедке на лысый бугор, Татьяна порадовалась встречному ветру и увидела впереди, на извиве дороги, всего в полуверсте, двух всадников и в нерешительности потянула повод на себя. Но, приглядевшись к ним, с облегчением вздохнула. Один из них был Соловьев. Он не спеша сошел с седла и, что-то говоря Миргену, стал поджидать ее у дорожной обочины. Когда Татьяна подъехала, он взял под уздцы ее Гнедка и помог спешиться. Она до крайности взволновала его. Все в ней было дорого ему.
Изредка взглядывая друг на друга, они молча зашагали косогорами по направлению к леску, куда Мирген уже успел отвести скакунов. Вдруг Татьяна заметила на кожанке у Ивана, напротив сердца, след от пули и, укоротив шаг, спросила:
— Ранен?
— Ерунда, — сдержанно ответил он. — Теперь жить мне долго, так вроде бы по всем приметам.
— Уезжай. Немедленно. Слышишь?
— Не глухой, — криво усмехнулся он.
— Разве не видишь, народ устал от страхов! Тебя проклинают повсюду!
— А Дышлакова? А Итыгина любят?
— Ты знаешь, Итыгин тебе не враг. Он против кровопролития!
— На словах.
— Уезжай немедленно. Подальше куда-нибудь. В Киев, например!..
Он остановился и грустно посмотрел на нее:
— Славны бубны за горами!
— Я помогу твоим родителям, — живо сказала она.
— Ни к чему така обуза. Милостыней проживут.
— Уезжай! Я прошу тебя!
— Гонишь? Ну раз так, то прощевай.
— Обещай, что уедешь. За тобою никто не пойдет.
Тебя выдадут на расправу, как выдали Стеньку Разина. Как Пугачева.
— Я о Стеньке читал, — зачем-то сказал он.
Татьяна достала из кармана кофты завернутую в платок пачку денег:
— Вот тебе. На дорогу и на первое время. Писем не пиши.
— Прощевай, — повторил он.
— Возьми деньги.
— Благодарствую. У меня есть свои.
Они разъехались.
Черноземы отволгли и принялись прорастать пахучей зеленью. Только разбитая, вся в ухабах дорога жирно блестела грязью, то и дело прячась в логах и неожиданно появляясь на буграх. Ходок бросало по сторонам, он поскрипывал, и Полина, сидевшая в плетеном коробке, смотрела на прыгающую спину возницы и приговаривала:
— А ну еще! Ух, ты! Поддай!
Парень, что правил лошадью, поворачивался на козлах и успокаивал ее:
— За бугром пойдет лучше.
А когда перевалили бугор, оказалось, что и на том участке ям и грязи не меньше. Только возница хмурился, морща мясистый, похожий на валенок нос и принимался вспоминать, что вот в прошлом году в эту самую пору здесь было действительно сухо, пыль стояла столбом.
Николай с интересом разглядывал весеннюю степь. Она была похожа на родные саратовские места, только почаще попадались извилистые балки и овраги, наполненные до краев мутной полой водою. Да несколько мглистее была даль, в которую они подвигались верста за верстою. Или это лишь так казалось ему? Он жадно вбирал в себя встречный сырой воздух. И что бы там ни ждало их впереди, а поездка с женой и боевым товарищем, как и предстоящая служба, вызывала в его душе светлое чувство, оно было под стать апрельскому дню.
Птицы пели кругом: и в березняках, готовых выстрелить клейкими листочками, и на самой дороге, и в небе. Может, это они навели возницу на мысль спеть сейчас самому, и когда дорога стала немного посуше и поровнее, он взглянул на Полину — не разбудить бы, если спит, — и затянул сильным, разливистым голосом:
