— Большая была семья, — продолжал Дышлаков, накаляясь с каждым словом. — Кору толкли сосновую, лебеду жрали. Мово родного дядьку при Колчаке в общу могилу зарыли. Перекрестился дядька да только и сказал, что за народ, мол, кончину принимаю. Думаешь, легко, Горохов? А кто под белочешские пули ходил без дрожи? Сидор ходил. Одна в груди отметина, а друга и того пониже. Так это, выходит, не биография? А у Итыгина биография, революционна! А? Я ведь и тебя потащил за собою выручать его! А мог не стараться. Определенно.
Теперь Дмитрию вдруг все стало ясно: Дышлаков говорит о случае в Чебаках. Сам виноват, что поднял панику. В результате сорвал наметившиеся переговоры. Дмитрию было стыдно вспоминать эту глупую выходку, в которой он тоже невольно участвовал.
— Итыгин хочет меня засудить! На допросы таскают, оружие отобрали. Ты должон заступиться, Горохов! Ты партейный, и вера тебе не меньшая. Не шумитя!
— Что я могу сделать?
— Не перебивайтя. Дайтя биографию доскажу. Ты же знашь, что Соловьева я раскусил. Я его, контру, понял! А кто Автамона к стенке припер? Я ведь припер. Да ежели теперь Автамон даст каки ложны показания, так я в муку изотру! Себя не пожалею! А потом уж хоть в распыл меня, хоть в домзак — мне все едино!
— А закон? — сонно сощурился Дмитрий.
— Что? Неужто я и не заслужил, чтобы пострашшать кулака?
— Будь осторожнее, Дышлаков, — предупредил Дмитрий.
— Ах, и ты туда же? Судитя, милы мои, казнитя меня, пролетарского командира! Теперя вам все как есть разрешается, а когда мы, бесстрашные, под пули шли…
— Давно то было. А сейчас ложись-ка ты спать. Вон на лавку.
Дышлаков не лег, он позвал Дмитрия к Григорию Носкову, чтобы втроем обсудить, что же Дышлакову делать. Дмитрий идти отказался.
— Вон как! — вскрикнул ужаленный в сердце Дышлаков. — Ишь, кто ты есть, Горохов! Перерожденец и кулацкий прихлебатель! Баба тебе, оказывается, милей красной народной идеи!
Дмитрий молча смотрел на расходившегося Дышлакова. Затем вдруг опустил ноги на пол и показал партизану на дверь:
— Уходи!
Дышлаков опять задышал прерывисто, с певучими переливами в груди:
— Уйду, не гони! Нету правды, за котору кровь проливали!
Дышлаков поник головой и так долго сидел, погруженный в думы. Дмитрию все-таки было его жаль: хоть и горяч, хоть и откровенный загибщик, а революции послужил честно.
— Обидно, Горохов.
— Да не будут тебя судить, — сказал, успокаиваясь, Дмитрий. — Попугали только.
— Пошто ж Итыгин непутевый такой, а? Пошто отпускает бандитов на свободу? Они ведь сызнова за винтовку.
Какое-то время Дышлаков сопел и кряхтел, затем недовольно буркнул:
— И отсижу. Мне наплевать, о!
— Ладно тебе! — отмахнулся Дмитрий.
— Правду ишшу. Не выдай, милай! Пошли-ка, Горохов, к Гришке. В самом деле.
Дмитрий понял, что отвязаться от Дышлакова на этот раз ему не удастся, и принялся одеваться. Партизан, встав у двери, выжидательно наблюдал, как он застегивал пуговицы френча, как натягивал узкие в голенищах сапоги. И выражение лица у Дышлакова было страдальческое, словно его действительно жестоко обидели и никто уже не хочет поступить с ним по справедливости.
В лавке они прихватили бутылку водки, набрали в карманы глазурованных пряников на закуску, зная, что у Григория может не оказаться на сей случай даже куска хлеба. Григорий встретил их у собственных ворот, словно ждал, что придут. После ареста он стал малоразговорчивым, загрустил, совсем замкнулся в себе, весь почернел, как старый трухлявый гриб, на лице сильнее выперли скулы. Он сразу провел гостей в избу и, вымученно улыбаясь Дышлакову, проговорил квелым голосом:
— С приездом, значит.
— Чего ты, Гриша? — насторожился Дышлаков.
— Угостить нечем.
— У нас все есть, — со стуком ставя на стол бутылку, сказал Дышлаков.
— В милиции я теперь.
— Должность обмыть надо.
— Не пью. Ны!
— И со мною не выпьешь? — набычился Дышлаков.
— И с тобой, командир.
— Что ж, паря? Да твоя она, власть советска, али не твоя? — спросил Сидор.
— Моя.
Дышлаков схватил Григория за ворот холщовой рубахи и сурово сказал:
— Не могитя!
— Курчик во всем виновата, — качнув головой, произнес Дмитрий.
— И я виноват! Я тоже! — Дышлаков кулаком с силой хватил себя в грудь. — Не терплю, когда с бандой якшаются!
— Хватит об этом, — мирно проговорил Дмитрий.
Дышлаков крепко обнял Григория и предложил все-таки выпить. Всякое бывает между людьми, известно, что они не ангелы, так не весь же век дуться. Нужно уметь прощать, ежели человек наш и стремится к нашей же великой цели.
Дмитрий облегченно вздохнул и улыбнулся. Глядя на него, повеселел и Григорий.
— Давайтя кружки! — воодушевляясь, скомандовал Дышлаков.
Когда выпили, он в раздумье стал тарабанить пальцами по столу. И сказал, подводя итог своим грустным мыслям:
— Засудят меня. Определенно.
Дышлаков перетрусил. Самовольная атака на Соловьева может плохо кончиться для него, поэтому-то он и ищет свидетелей, чтобы как-то выгородить себя.
— Ежлив пожалуется Автамон, то меня на покосе не было, — предупредил Дышлаков. — В Думе был о ту пору.
— Зачем так? — возразил Дмитрий. — Брехать негоже.
— Ты что скажешь, Григорий?
