— Ты, тятя, не понял председателя, — тряхнув огненными волосами, быстро сказала Татьяна. — Мука — это твое пожертвование для малых детей. По случаю пролетарского праздника.
— Ты, Татьяна Автамоновна, объяснила своему батюшке родному вроде бы и так, а все ж не так, — у Антониды поджались губы — они всегда у нее поджимались, когда она начинала спор. — Мы ведь просим у него наше. Не все же он нам отдает, что зарабатываем, — часть, и, поди, немалую, кладет себе в карман. Так мы просим из этой части.
— Ага, — словно согласясь с нею, сказал Автамон.
Он, плотно сомкнув веки, искал подходящее слово, чтобы соответствовало и его намерениям, и жесткому настроению присутствующих. Это слово было под спудом множества других слов — резких и злых, обидных и лживых — казалось бы, бери любое из них, а он всегда упорно искал то единственное слово, которое выручало его из беды.
— Коль надо, так надо. Мучицы у меня — кот наплакал. Но ежели расписочка по всей форме, чтобы и печать была, эвто уж непременно, тогда отчего и не явить милость божескую, — проговорил Автамон.
— Пишите расписку, — облегченно вздохнула Татьяна.
— Какую расписку? — захлебнулся Гаврила. — Если напишу, значит, отдавать придется…
— Не сегодня, не завтра. Когда будет, тогда и отдашь, — рассудил Автамон.
— Ничего писать не буду! — решительно сказал Гаврила.
— Я напишу, — проговорила Антонида, шагнув к Автамону. — Сколь даешь, Васильич?
— Тебе ничего не дам! Ты у меня в невылазном долгу. И Татьяне ничего не дам, с нею у нас получается торговля промеж себя. Эвто ж курам на смех.
— Вот тебе, — Дмитрий решительно достал червонец. — Бери.
Автамон с ожесточением замахал желтыми, в синих жилах руками:
— Не продаю, скорбяшша матерь казанска! Муку я сам покупаю.
Всем стало не по себе, что потеряли дорогое время. Знали ведь, что у Автамона снега зимою не выпросишь. А он почтительно поклонился председателю и, потихоньку пятясь, вышел.
— Так мы, кажется, насобираем, — горько сказал Дмитрий.
— Не все такие, — Антонида легонько взяла Татьяну за локоть. — Ты уж прости.
— Я ничего, — вспыхнув, ответила Татьяна.
И все-таки лед тронулся. Нашлись в станице люди, не пожалевшие продуктов для детей. Антонида села на телегу и поехала по дворам.
Дмитрий и Татьяна вместе вышли из сельсовета. Он проводил ее до дома, затем они повернули назад и дошли до самой переправы, где на припаромке часто постукивали топорами хмурые мужики из захожей артели. Всю дорогу Дмитрий говорил о всяких незначительных вещах, а Татьяна больше молчала, сейчас же он спросил ее напрямик:
— Живой?
— Он уедет.
— Это для него лучший выход.
— Да, — сдержанно согласилась Татьяна.
Они надолго умолкли. Уже прощаясь с нею, Дмитрий сказал:
— В Чебаках вышло недоразумение.
— Что говорить об этом, — пошла прочь Татьяна.
И Дмитрий опять подумал, что она любит Соловьева. Но Иван к ней никогда не придет, потому что нет ему пути к людям.
На что же надеется Дмитрий? Да ни на что, просто живет рядом с нею, рад каждой встрече, вот и все.
И прижимист был Автамон, а налог платил аккуратно. Про себя и вслух он рассуждал так: власть всегда есть власть, и что положено ей — отдай, иначе окажешься в полном проигрыше. Приближались очередные сроки платежей — он сам напоминал о них Горохову. Этой аккуратности можно было только позавидовать. А крепкие хозяйством станичники, наблюдая чрезмерное усердие Автамона, почему-то ухмылялись в кулак да хитровато перемаргивались. Они что-то знали про него, но помалкивали — видно, не в их интересах было разглашать ту тайну, к которой они имели некоторое отношение.
Еще во времена продразверстки, одинаково нелегкие и для станичников, и для государства, председатель Гаврила подозревал, что Пословин прячет в горах часть своего скота. Подбивал Горохова прочесать местность на десятки верст вокруг, да тогда загоношился в тайге Соловьев, и осуществление этой меры было отложено на неопределенное время.
Сейчас же Горохов обратился к Антониде, не один год работавшей у Автамона. Антонида заметила, что как-то внезапно по ночам появлялась в Озерной бессловесная батрачка Энекей, жена Миргена Тайдонова, так же внезапно она и исчезала. Однажды Антонида спросила у Энекей, что та делает у кулака.
— Коров дою, разве не знаешь? — сдержанно ответила Энекей.
— Это я дою коров, — попыталась обмануть ее Антонида.
Номер не прошел. Энекей наперечет знала всех пословинских батрачек, ходивших доить стадо, она рассердилась на обман и пустилась в пронзительный крик:
— Плохая баба! Вредная баба!
Их разговор нечаянно подслушал Автамон, понял, куда гнет Антонида, и похвалил Энекей, пообещав ей платок к празднику. Эта не выдаст, а помощником у нее был и вовсе надежный батрак — глухонемой хакас, безвыездно пасший овец в далеком углу степи.
И вдруг в станице зашептались, что Автамон побил Энекей, он ругался и драл на ней волосы, нещадно бил ее плетью по спине и по лицу. Она не отводила его рук, не сопротивлялась. Энекей только просила у него пощады.
