— Народ соберем! — воодушевляясь, говорил он.
Был тот вечерний час, когда хозяева уже подоили коров и задали скоту корм на ночь, поэтому, едва посыльные заполошно пробежали по улицам, на собрание повалили говорливыми толпами, стремясь прийти пораньше и занять места в первых рядах. Никто не знал, по какому случаю созывают всех, появилась уйма предположений, любопытство разгоралось с каждой минутой.
— О чем говорить? — недоумевал Николай.
— О красном ордене и вообще о чем спросят. Нажимай больше на бандитизм и текущий момент, понимаешь. Про Ллойд-Джорджа и про китайцев поясни, как живут. Станичники очень даже интересуются.
— Если уж надо… — пробормотал Николай, сраженный натиском председателя сельсовета.
— Надо, товарищ краснознаменец! И про аэропланы скажи, а то у нас не все верят, что человек летать в состоянии, как птицы. Брехня, мол, понимаешь.
— Я сам видел, — почему-то смущенно сказал Тудвасев.
— Мы с тобой знаем, — подхватил Гаврила, — а ты попробуй им доказать. У них же никакой фантазии, понимаешь.
Председателю хотелось самому представить Заруднева станичникам, но к ним подошел Дмитрий, поневоле пришлось знакомить его с гостями и, как бывшему комбату, уступить право сидеть в центре за столом президиума и вести собрание. Это предложение польстило Дмитрию, он сразу же согласился.
Когда с большим трудом удалось навести порядок и заставить людей соблюдать тишину, Дмитрий поочередно поднял и выставил напоказ перед станичниками Заруднева и Тудвасева. Шишаком буденовки Николай чуть ли не доставал до потолка. Откуда-то с заднего ряда крикнули:
— Есть вопрос. Можно?
— Задавайте, пожалуйста, — сдержанно ответил Дмитрий.
— А и где эта каланча взялась? Откудова ее привезли?
Вопрос вызвал сперва тишину — люди растерялись, не зная, как относиться к сказанному. Затем зал грохнул смехом.
Долго не думая, Николай сорвал с головы буденовку:
— А теперь как?
— Да он малой! — выкатился из-за спины тот же голос. — Ему не грех подрасти!
— Аршин проглотил, граждане!
Второй вопрос задали Тудвасеву. Дряхлый, седой казак с нижнего края дернул себя за редкую козлиную бороденку:
— У твово товарища орден, а где твой?
Тудвасев пожал плечами:
— Не заслужил.
— Не, — позволил себе возразить дед. — Героем смотришь. Верно?
— Верно! — взметнулось отовсюду.
— Очередь до тебя не дошла. Ордена дают с правого флангу. По ранжиру. Товарищу дали, вишь, скоро и тебе достанется, — рассудил старик.
Заруднев оживился, поздравил казаков с наступающим праздником всех трудящихся и немедленно услышал взаимные поздравления — станичники рассчитывались с приезжими по-честному. Дождавшись тишины, Николай заговорил о непримиримой борьбе классов, но его оборвали новым вопросом:
— Баба есть?
— Есть, — усмехнулся Николай, весело разглядывая задавшую вопрос Антониду.
— Бьет?
— Кого бьет? — не совсем понял Николай.
— Знаем кого. А детишки имеются?
— И чего пристала! — зашикали на нее. — Он молодой еще!
— Не так уж я молод, а ребятишек пока нет.
Ответ вполне устроил дотошную Антониду и всех прочих станичников. Кто-то поспешил заверить:
— Ребят настрогаешь — не беспокойсь.
— Пошто ж китайцы желтые? Ей-бо желтые! И говорят не по-нашему.
Об аэроплане, к счастью, никто не спросил. Николай объяснил условия службы в чоне и в Красной Армии и в момент закруглился. Выходил из школы недовольный собою, потому что не сумел произнести настоящего доклада.
Гаврила же был иного мнения о собрании, да и не только Гаврила. Люди еще долго обсуждали каждое слово докладчика. Люди не требовали от него умных речей, им куда важнее было посмотреть на нового командира эскадрона и хоть что-то узнать о нем. А что он смог сказать, то и обсуждали.
Дмитрий пригласил гостей к себе. Гаврила пошел провожать. И вот тут-то председатель сказал о Соловьеве, что человек он дурной, а с дурного какой спрос! Гавриле было жалко Соловьева, хотя тот и напакостил за четыре года.
— Вот как! — холодно сказал Николай. — Убитых соловьевцами пожалел бы да сирот.
— Я ничего, — погрустнел Гаврила.
— С Соловьевым разберутся.
— Оно так. Наш он, озерский, — проговорил Гаврила с сознанием общей вины.
— Чихачева бы я расстрелял самолично, — жестко сказал Николай.
Мягко ступая по песку, они свернули к избе, в которой квартировал Дмитрий. В это время ветер донес со степи заунывный вой, полный тоски и безысходности. Николай прислушался, и когда вой повторился, спросил:
— Кто это?
— Матушка над попиком плачет. Любила, понимаешь, а попик взял да околел, — сказал Гаврила.
Плач на секунду стих, а затем поднялся до высокой ноты, и, чтобы не слушать его более, Дмитрий наспех простился с Гаврилой и позвал приезжих в избу.
Гостям он уступил свою кровать. Поужинав, они стали раздеваться. Себе же Дмитрий постелил на скамье, и пока мостился, по комнате поплыл заливистый храп. Это уснул Тудвасев, потому что Николай тут же подал голос:
— Не тот ли ты Горохов, который ходил в банду?
— А что, если тот?
— Ничего.
На некоторое время они умолкли. Затем, покрывая тудвасевский храп, Николай спросил:
— Родом откуда?
