Когда за ним закрылась дверь, Иван хмуро прошелся по комнате и остановился в шаге от Насти:
— Пошто же нет на нее удержу?
— А по то, что любит она, коли мужик управляется с бабой. Очень ей это даже нравится, — ответила Настя. — Всем, однако, такое по душе.
— И тебе, чо ли?
— Чего спрашиваешь! Али я не баба?
— Баба, баба! — проворчал атаман. За бессонные ночи, когда в неистовой лихорадке бьешься от нахлынувшей страсти, когда все идет кругом и быль путается со сном, а боль с радостью, и так хочется сгинуть, навсегда раствориться в немом томлении, чтобы снова родиться для него же, за эти самые ночи и любил он свою Настю, смуглую чертовку, ненасытную ведьму.
Она знала это. И, как бы напоминая ему о сумасшедших бредовых ночах, она страстно вздохнула, и грудь ее вздыбилась и подвинулась к нему.
— Погоди! — отмахнулся Иван.
Лукаво блеснули Настины глаза. В глубине души она не осуждала племянницу. Ежели можно жить с двумя, то почему не жить? Попробуй вот она хоть раз изменить своему Ивану — узнает, так убьет сразу. Да в общем-то и не нужен был Насте никто, она привыкла к Ивану, ее постоянно тянуло к нему.
— Цыц! Идут! — услышав разнобой шагов на крыльце, сказал Иван.
Заспанная, заметно подурневшая Марейка сунулась в дверь животом и припала к косяку:
— Звали, Иван Николаевич?
— Не верит, — за ее спиной появился насупленный Сашка.
Атаман заговорил с укором:
— Кака ж ты така курва есть!
— Каку бог дал, Иван Николаевич. А и разве ж я в чем виноватая? — сказала Марейка.
— Девчонка!
— А хочется, Иван Николаевич! Без мужика и жисть не в жисть. Ну утерпишь разве, Иван Николаевич!
— Ох, Марейка, — с угрозой проговорила Настя, давая племяннице понять, что Иван сегодня не в духе и что шутить с ним не следует.
— Я думала, смеетесь.
И тут-то кончилось Иваново терпение. Он забегал по комнате, заплевался, стал потрясать кулаками, потом вдруг, стиснув зубы, уставился Марейке в зеленые, чуть припухшие глаза:
— Муж у тебя есть!
— Есть. Вот он, — кивнула она на Сашку. — Хоть мы, Иван Николаевич, и не повенчанные…
Атаман не дал ей договорить. Он в ярости прокричал:
— Мужик, едрит твою в дышло, идет в разведку! А ну как на смерть!
— Понимаю, Иван Николаевич!
— Так ты, курва, будешь блюсти честь?
— Буду, — сдержанно ответила Марейка, чтоб более не раздражать атамана.
Иван устал от затянувшихся пререканий, выставил всех из комнаты и сердито закрыл дверь. Тут бой может случиться в любую минуту, а он, командир, вынужден разбираться, кто кого жмет.
И все-таки Иван решил объясниться с Сашкой до конца. Сказал, пристально, с прищуром оглядывая его:
— Никаких лазутчиков нету. Понял? А сбрешешь еще раз, пломбою рот закрою. Навеки. Чтоб лежал и не дрыгался.
С наступлением теплых дней, когда радужно засиявшие леса затопило птичьим трезвоном, а в низины устремилась коренная вода, к Соловьеву стали прибывать люди. Шли те, кто был в банде в прошлом году и хорошо помнил строгое предупреждение атамана о том, что он не любит вольностей. Тянулись и новички. При всей своей большой занятости, атаман с каждым новичком беседовал отдельно. Уводил в сизые скалы на Азырхаю и обстоятельно выспрашивал все, что тот знал о последних передвижениях красноармейцев гороховского батальона, о настроении мужиков в селах и улусах. Нащупывал те самые решающие обстоятельства, которые заставили мужика идти в отряд к нему, Соловьеву. Хоть Иван и был уверен, что Сашка соврал ему про лазутчика, а все ж не исключал возможности засылки чекистского шпиона в банду. Тот же Горохов мог заслать к нему своих разведчиков с приказом покончить с Соловьевым. А жить хотелось — как всем, так и ему.
Но в большинстве своем приходило пополнение, о котором не нужно было наводить справок. В банде непременно оказывался человек из одного селения с прибывшим, находились закадычные дружки, однополчане. Они настоятельно рекомендовали Соловьеву пришлых, и тогда Иван с игривой веселостью ярмарочного покупателя говорил:
— Беру. Коня в поле найдешь, ружье — в бою. А кормить буду.
Он старался казаться добрым, чтоб его полюбили, — для атамана пестрой вольницы это очень важно. Он смеялся там, где ему хотелось плакать, и люди подтягивались, становились строже.
Это было немало — кормежка. Бедняки без кола и двора, кому нечего делать на закрытых, разрушенных приисках, они только и стремились хоть чем-то набить голодное брюхо, хоть раз наесться досыта, а уж потом будь что будет.
Это были рисковые местные мужики. Банда же, о которой еще в прошлом году докладывали Ивану, потерялась совсем, от посланных в разные стороны тайги разведчиков приходили неутешительные известия. У теряющего надежду Ивана падали руки. И все-таки иногда в голове мелькала мысль, что это не так уж плохо, что потерян след бандитов — значит, замаскировались, скрытно идут на соединение с ним, прощупывая каждую версту своего нелегкого пути. Так могли идти по бездорожью только бывалые бойцы. Может быть, там даже есть и старшие офицеры, которые поднимут авторитет отряда Соловьева.
