И тут перед глазами у него встал еще один образ — настолько яркий, что Найалл мгновенно забыл обо всем.
Образ, который он уже пытался запечатлеть на бумаге в тот самый день, когда в его руки попал дневник Фионы, — и не сумел.
Это был волк — уже почти полностью успевший избавиться от своей хрупкой человеческой оболочки и превратиться в чудовищного зверя. Найаллу хотелось поймать момент, когда хищник делает мощный прыжок, чтобы схватить убегающую от него женщину, которая пытается скрыться в лесу. Потому что именно в этом и есть смысл всей этой истории, не так ли? Чем все закончится? Как поступит волк? Растерзает ее? Или будет любить ее?
Найалл и сам не знал, чем все закончится. Но он весь дрожал от нетерпения. Он чувствовал, что не в состоянии ждать, когда доберется до дома. На столе возле пустого стакана лежала бумажная салфетка. Волк — такой, каким художник видел его сейчас, — отчаянно рвался на бумагу. Пальцы Найалла забарабанили по столу.
Он схватил карандаш и принялся лихорадочно делать набросок.
На бумаге проступили контуры женской фигуры. Женщина чем-то была похожа на Рошин, а одежда на ней оказалась точно такой же, в какой он всегда представлял себе принцессу Эйслин в тот день, когда ее впервые увидел принц Оуэн.
За спиной у нее темной громадой вставала неприступная чаща леса, но бессмысленно было искать в нем спасения, ведь на переднем плане был хорошо виден припавший к земле волк. В первый раз Найалл остался доволен рисунком. Волк явно удался — чудовищных размеров клыки, густой серый мех, горящие голодной злобой глаза.
Через мгновение все решится. Что одержит верх — любовь или смерть?
Вечный вопрос.
Так или иначе, волку придется сделать выбор.
Джефф Рикмен, внимательно смотревший, как из него толчками вытекает кровь, почувствовал, что его замутило. Рот наполнился слюной, и он с трудом заставил себя перевести взгляд на балку церковного свода. Здание насквозь пропиталось запахами старого дерева, свечного воска и ладана. Аромат святости и благочестия не смогли развеять ни годы запустения, ни секуляризация[41].
Из-под высокой готической арки западного окна воскресший Христос улыбался, простерев к нему длани. Октябрьское солнце светило сквозь цветной витраж, и красный свет лучился от ран Христовых.
Рикмен ощутил отстраненную головокружительную ясность сознания. Мысль работала на удивление четко. Каждая пылинка в солнечных лучах стала частью игры света, расположение и чередование деревянных балок следовали перемещению солнечных лучей. Он даже различал медленное движение солнца по навощенному полу. Закрыл глаза и представил себе, что слышит стенания и молитвы ушедших поколений кающихся грешников.
Сердце часто и сильно забилось — сказывалась потеря крови, и Рикмен открыл глаза. Сглатывая набухший в горле ком, он боролся с тошнотой, сосредоточив взгляд на колонне из розового гранита. На ее отполированной поверхности он нашел среди розовых кристаллов белые, золотые и серые прожилки и крапинки. Он смотрел на виноградную лозу с резными мраморными листьями, обвивающую колонну от основания до капители. Там, наверху, серые гроздья винограда казались мертвенно бледными на живом тепле розового гранита. Мало-помалу тошнота отпустила.
