«Здесь все о крови», — думал он. Принеси кровь свою в жертву, и она будет принята. Религия на этом основана и этим пропитана. Церковь всем хороша, но утверждает, что ничего нет крепче кровных уз: на них держится и семья, и нация. А Рикмен вовсе не был в том уверен. Он-то считал, что семья — не более чем имя. Какая разница — Рикмен, Райхманн или Рихтер? В его семье даже сохранилась легенда, что изначально их фамилия была Лихтманн, однако наследственная шепелявость носителей и леность иммиграционных чинуш закрепили фамилию в ее нынешнем произношении. Во всяком случае, так говорили.
Дружба всегда значила для Рикмена гораздо больше, чем церковь, семья или нация. Он слегка повернул голову. Рядом с ним, так близко, что можно коснуться, лежал Ли Фостер: левая рука откинута в сторону, а правую он запястьем положил на глаза. Рикмен уже давно был знаком с Фостером, а два последних года они работали бок о бок. Он знал, что нынешнее суровое испытание для Фостера гораздо тяжелее, чем для него. И ноги Фостера здесь бы не было, если бы Рикмен силой его не заставил. Мужчины не смотрели друг на друга и не разговаривали. Они молча истекали кровью, занятые каждый своими собственными мыслями.
Кто-то легонько похлопал его по плечу. Рикмен взглянул: над ним стояла темноволосая женщина в белом халате.
— С вами все, — сказала она, пережимая и отсоединяя трубку от руки Рикмена и мастерски останавливая кровотечение.
— Ну и натерпелся же я по твоей милости, Джефф! — раздался голос Фостера.
Рикмен повернулся к нему. Галстук ослаблен, ботинки спрятаны под каталку. И все же Фостер ухитрялся выглядеть элегантным.
— Ты же вызвался на это добровольно, Ли. Забыл, что ли?
— Ну да, конечно. Но чтоб я вызвался еще хоть раз! — глуховато забурчал из-под руки Фостер. — Посадите меня тогда в каталажку, пока мой добровольный порыв не иссякнет, ладно?
— Следующая сдача крови планируется в полицейском управлении, — сказала женщина. — Если инспектор Рикмен застолбит для этого отдельную камеру, убьете сразу двух зайцев.
Она улыбнулась Рикмену, и у того стукнуло сердце. Она была бледна, болезненно бледна, словно все лето просидела взаперти. Но кожа ее словно светилась, а глаза, большие, с длинными ресницами, были золотисто-карего цвета. Она закончила возиться с Рикменом и направилась к Фостеру.
Рикмен заметил, что Фостер пристроил правую руку так, чтобы случайно не примялись волосы, которые, как всегда, были тщательно уложены. Он расчесывал их до тех пор, пока не начинала сиять каждая темно-каштановая волосинка. Ли Фостер был не лишен тщеславия. И эта черта одновременно и забавляла женщин, и выводила их из себя.
— Понежнее, пожалуйста, — попросил он. — Я ненавижу иголки. Просто этот тип пригрозил разболтать всему участку, что я струсил, если я сюда не приду, — продолжал он, выглядывая из-под руки. — Ведь это низко, правда? Шантажировать человека его фобиями!..
— Вы не поверите, но когда-то он был морским пехотинцем, — встрял Рикмен.
— Валяй, сыпь мне соль на раны, — не унимался Фостер. — Выставляй мои недостатки напоказ, слабости мои маленькие — на посмешище.
В глазах женщины сверкнуло изумление, но она промолчала, позволяя им и дальше валять дурака, пока она пережимала трубку и останавливала кровоток.
— Вам лучше не смотреть на это, — сказала она, когда закончила. — Сейчас я удалю шунт.
— Никому не удалить никакой шунт из Ли Фостера! — заявил он, отнимая руку от лица и с улыбкой возводя очи. — Между прочим, это мое имя.
Она наклонилась поближе и прошептала:
— Вы не в моем вкусе.
Он с трудом приподнялся на одном локте.
— Это не брачное предложение. — И тут же спросил: — А кто в вашем вкусе?
И она, и Рикмен, оба услышали жалобную нотку в его голосе и быстро обменялись веселыми взглядами. Фостер понял это неправильно.
— Он?! — вскричал Фостер. — Грубый римский профиль, конечно же, всем хорош в «Гладиаторе», но мы-то уже в двадцать первом веке, радость моя.
— Забавно, — парировала она. — А я по-прежнему чувствую запах троглодита. Так вот, чтоб вы знали: шунт — это та гибкая трубочка, которая введена вам в вену. И если вам хочется смотреть — вам и решать.
— Я считал, что вы, медсестры, обязаны успокаивать своих пациентов, — сказал Фостер, все еще пытаясь быть обаятельным, но Рикмен заметил, что он слегка побледнел.
— Я не медсестра, а флеботомист, а вы не пациент, а донор. Вы собираетесь закрывать глаза?
— Лучше я буду смотреть в ваши.
Эти слегка раскосые глаза… Они кого-то напоминали Рикмену, но сходство исчезло раньше, чем он смог зафиксировать его в сознании, оставив лишь неясное чувство беспокойства.
— Так вы хотите смотреть в мои глаза? — спросила она Фостера.
Благодаря выражению детской наивности в широко распахнутых синих глазах Ли выглядел моложе своих тридцати. Он одарил ее улыбкой больного щенка и с обожанием на нее уставился. Она, не отводя глаз, улыбнулась легкой скользящей улыбкой… и с усилием дернула. Фостер завопил.
— И совсем не больно, правда? — Она положила два пальца поверх ватного валика на сгибе его руки. — Крепко прижмите.
