Выглядела она расстроенной. Увидев Рикмена, женщина остановилась и подвергла его тщательному и критическому осмотру.
— Должно быть, вы и есть тот самый Джефф. — У нее была правильная речь образованного человека, что Рикмен отметил с некоторым удивлением. В ее приветствии не было ни капли тепла.
— Да, я Джефф Рикмен, — кивнул он. — А вы кто?
Она не ответила, только внимательно смотрела на него. У нее были прекрасные глаза, большие и карие, но наполненные горечью.
— Он будет рад вас видеть, — сказала она. — Придя в себя, только о вас и говорит.
— Послушайте, — сказал Рикмен. — Я понятия ни о чем не имею…
— Не вы один. Я тоже ни о чем не имею понятия, хотя мы женаты уже двадцать лет. Ступайте и поговорите со своим старшим братом. Расскажите, как сильно вам его не хватало. — И, обойдя его, она заспешила к дверям.
— Миссис Рикмен, — окликнула ее одна из медсестер, вышедшая узнать, что означает вся эта суета. Женщина не обернулась. Тогда сестра подошла к нему. — Вторая дверь направо, — сказала она, дернув головой в направлении палаты, из которой вышла миссис Рикмен. — Ваш брат там.
«Сегодня, — подумал Джефф, — я не нуждаюсь в представлениях. Все узнают меня сами. А ведь мы с Саймоном никогда не были похожи. Вероятно, это Грейс по телефону расчистила мне путь». Он мысленно пожал плечами.
Дверь в отдельную палату была слегка приоткрыта. Он толкнул ее, раскрыв пошире, но все еще не решаясь войти. Какой-то мужчина взволнованно мерил палату решительными шагами. Он был высокий, почти как Рикмен, но более худощавый и поджарый. У него были широкие германские скулы и густые брови, которые с годами из пшеничных стали скорее седыми. Его ходьба носила маниакальный, навязчивый характер, и Рикмен почувствовал внезапную вспышку возбуждения. Показалось, что он видит своего отца. Хотя в семидесятых их отец носил длинные волнистые волосы, а полуседые волосы Саймона были коротко подстрижены, но напряженные плечи, постоянный нервический позыв к ходьбе, даже легкий широкий размашистый шаг создавали зловещее сходство.
Время от времени, не переставая вышагивать, Саймон встряхивал головой, будто вел сам с собой какие-то внутренние дебаты и вдруг наткнулся на довод, с которым не мог согласиться.
Саймон ходил не переставая. Если он остановится, то начнет сходить с ума. Его голова разлетится вдребезги как яичная скорлупа, и мозги забрызгают стены. И весь мир взорвется. Вот что он чувствовал, вынужденный выслушивать всякую чушь от людей, которые поначалу казались серьезными и заботливыми, внушающими доверие, от людей в белых халатах — врачей и медсестер. На вид вроде нормальные люди, но говорят какие-то глупости, ожидая, что он должен соглашаться с их словами, и к тому же не выпускают его, когда он хочет уйти.
Это, кажется, не тюрьма: на окнах нет решеток и двери открыты; ведь какая же это тюрьма, если камеру не запирают? С другой стороны, может, это дурдом; он знал, что есть другое, лучшее слово, но слова все время от него ускользали, подразнив мнимой досягаемостью. У него перед глазами вставала картина: он пытается дотянуться до верхней полки буфета, где папочка держит свой табак и папиросную бумагу. Один раз он даже прикоснулся к ним кончиками пальцев… но все равно не смог достать. Вот так и с этими словами… Но как это может быть дурдом, если двери никогда не запирают, ведь не запирают же? Разве что ночью… Но на улице темно, значит, сейчас ночь, а дверь открыта. Может быть, потому что здесь все время та женщина, которая все смотрит и смотрит на него?..
Та женщина. Господи! Он провел рукой по волосам. Это не его! Слишком короткие. Его волосы длинные и волнистые, а ему твердят, что такими они были очень давно. А когда он спросил: я так долго спал? каким-то особым, очень тяжелым сном? — ему ответили: нет, прошла всего неделя. Это глупость, потому что совершенно очевидно, что этого быть не может.
Он потер виски, пытаясь заставить мозги шевелиться, но это было все равно, что копаться в вате. Как будто он простудился, и всего его закутали так, что вздохнуть нельзя, только у него-то закутали мозги, и они толком не работают. А если твой котелок не варит, то кто ты после этого? Сумасшедший? Тот, кого надо изолировать для безопасности остальных?
