Кухня была слишком велика для них двоих. Ее проектировали в прежние времена, когда в таких домах жили большие семьи и народу хватало, чтобы заполнить дом и содержать его в должном виде. Однако Грейс любила свою кухню. Когда собирали новую мебель, здесь переложили плитку. Розовая мраморная плитка, оставшийся от родителей сосновый буфет, кажущийся очень теплым рядом с холодной сталью плиты и вытяжного шкафа. Всю середину занимал старый дубовый стол. Он уже стоял здесь, когда отец с матерью въехали в дом в 1950 году. Да он и семьдесят с лишним лет назад, без сомнения, стоял здесь же! Сейчас он приобрел цвет слоновой кости, посредине столешницы образовалось углубление. Иногда Грейс, когда вспоминала, натирала столешницу маслом, которое впитывалось в старое дерево и исчезало, как ливневый дождь в растрескавшейся сухой глине.
За этим столом они и ели, как ела она каждый день со времен своего детства, кроме тех нескольких лет, которые Грейс провела в Кении, где работала после получения диплома, а по возвращении купила квартиру в центре города, чтобы быть ближе к госпиталю и ночным развлечениям. Вернулась она сюда уже в возрасте двадцати девяти лет, после того как у отца обнаружили рак, который и унес его жизнь через восемь быстротечных месяцев. Мать умерла четыре года спустя, оставив Грейс этот дом. Мысли продать его никогда не возникало: это ее дом, он был им всегда и всегда им останется. В этом доме она мечтала завести детей. Этот вопрос еще не обсуждался, хотя она знала, что Джефф хочет того же.
Она видела, что он кладет в сотейник последние ингредиенты, хвастливо зашипевшие: королевские креветки и спаржу. «И ни кусочка мяса», — отметила Грейс. Они даже не заговорили еще об утренних событиях, тем не менее он прекрасно чувствовал ее настроение.
Бокал-другой вина — и она готова к разговору. Но ей было трудно заставить себя начать, потому она опять спросила:
— Так почему же ты сегодня так рано?
— Не смог быть далеко от тебя.
Теперь уже она задумчиво хмыкнула.
— Извини, что спугнул Наталью.
Грейс пожала плечами:
— Ну, она недалеко убежала.
Последовала неловкая пауза. Они оба знали, что рано или поздно она перейдет к главному, но Джефф, очевидно, не собирался ее торопить.
— Наталья многое пережила.
— Я представляю.
Они смотрели друг на друга поверх пустых тарелок. Он не подталкивал ее, просто ждал, давая возможность самой высказать то, что у нее наболело, о чем не могла промолчать. И наконец она заговорила:
— Я все еще вижу ее.
Рикмен понял, что она говорит об убитой.
Она торопливо пригубила из бокала, чувствуя, как ее покидает приятное тепло легкого опьянения, и судорожно глотнула.
— Она… все падает и падает. Я хочу поймать ее, остановить… — И Грейс содрогнулась, в который раз слыша глухой стук, с которым тело шлепнулось в мерзкую помойную пещеру.
Джефф через стол взял ее за руку. Она подняла на него глаза почти со страхом.
— Полицейский врач — я знакома с ним по госпиталю — спрашивал, не прикасалась ли я к ней. Там был кусок оберточной бумаги… Я хотела… — Она смотрела ему в лицо, пытаясь заставить его понять. Рикмен гладил ее руку и молча слушал, ожидая окончания. — Ее выбросили голую, Джефф, без всякой одежды. Не как человека — как ненужную тряпку!..
Она зарыдала и не могла остановиться. Он держал ее в объятиях, и они стояли на кухне, пока Грейс плакала, уткнув лицо ему в грудь, а он нежно гладил ее рыжевато-золотистые волосы, вдыхая их аромат. Жар ее страдания передался и ему. Так они и стояли в объятиях друг друга, пока не утихли слезы, не притупилась боль. Она чувствовала себя опустошенной, но это было к лучшему, потому что ее так истерзали грубое оскорбление, боль и гнев, что это уже невозможно было вынести.
Они вымыли посуду, передавая тарелки из рук в руки, не разговаривая до тех пор, пока Грейс постепенно не почувствовала, что пришла в себя. Когда Джефф ставил в буфет последнее блюдо, она встала на цыпочки, поцеловала его в мочку уха и спросила:
— Ты когда-нибудь скажешь мне, почему пришел так рано?
Он вздохнул, понимая, что она не успокоится, пока не узнает.
— После еще одного бокала вина, — пообещал он и поцеловал ее в губы. — М-м-м… теплые!
— Хотелось бы надеяться.
Она уже забыла, как мерзла целый день, как ругала себя за решение не возвращаться в дом за курткой. А ведь ее как в лихорадке бил озноб, у нее стучали зубы и тряслись руки. Она проклинала осенний холод, работающие кондиционеры, но даже и мысли не допустила, что у нее шок. Сейчас, дома, холод ушел, и она чувствовала себя согретой и защищенной его присутствием.
Джефф наполнил бокалы, а Грейс поставила диск Норы Джоунс, зажгла свечи и легла на диван, свернувшись калачиком. Он присел рядом, слушая музыку, рука с бокалом свесилась через диванный валик, глаза закрыты. Он был одет по-домашнему, в джинсы и футболку, и сидел босиком, неуклюже вытянув на ковре длинные ноги.
