— Только он не рассчитывал на то, что Танстолл обратит свой острый ум на эту проблему.
Услышав имя Танстолла, Рикмен не мог не улыбнуться.
— Но зачем сразу четверых?.. — задался он вопросом. — Или Андрич использовал навязчивую идею прессы о расистских мотивах в качестве прикрытия, чтобы избавиться от нежелательных людей?
— Насколько мы поняли, он выполнял срочный заказ на четыре ближневосточных удостоверения личности, — пояснил Фостер. — Похоже, что эти четыре жертвы вскоре должны были получить статус беженцев.
— Необходимо еще раз опросить тех парнишек — Минки и компанию.
— Мы пытались. Они смертельно напуганы.
Рикмен понял. Даже если Андрич и не угрожал им, достаточно было включить телевизор, чтобы понять, что в том доме произошло массовое убийство.
— Зато теперь, зная о существовании югославского следа, мы запросили Интерпол о проведении розыска по отпечаткам пальцев парня, подстреленного на кладбище группой быстрого реагирования.
— Что по отпечаткам с… — Рикмен не смог закончить.
— Отпечатки, снятые с Грейс?
Рикмен с трудом кивнул.
— Отправили и их. — Ли помолчал, не в силах посмотреть другу в лицо. — Тони Мэйли полагает, что они получили хорошие образцы с сигаретных окурков, найденных на кладбище. Надеемся, что это отпечатки киллера.
— Окурки могло оставить местное хулиганье, подновлявшее свои непристойные граффити, а могла и Дезире — она курит, — заметил Рикмен.
Фостер пожал плечами:
— Ты прав. Однако, если мы сможем исключить хулиганов и проститутку, это уже кое-что.
— Конечно. — Двадцать четыре часа назад у них не было и этого. Тут Рикмену пришла в голову новая мысль. — Интерпол не сможет провести пробу на перекрестную совместимость ДНК, — сказал он, готовый снова впасть в отчаяние.
— Но если они установят личность парня с кладбища по его отпечаткам пальцев, если они смогут связать его с Андричем…
Рикмен следовал цепи рассуждений Фостера:
— Тогда мы, по крайней мере, сможем арестовать Андрича по подозрению.
Когда Фостер уже собрался уходить, Рикмен задал последний вопрос:
— Что думает старший инспектор по поводу твоей неизвестно откуда взявшейся информации?
Фостер пожал плечами:
— Он об этом не упоминал.
— Понятно. Послушай, Ли… Я понимаю, что не вовремя, но хочу, чтобы ты знал — я очень признателен за то, что ты для меня делаешь.
Он удивлял Фостера уже много раз за последние две недели, и вот сейчас опять удивил. Смущенный этим проявлением чувств, Фостер сжал Рикмену плечо и посмотрел в лицо:
— Тебе не следует перемогать это в одиночку, Джефф. Повидайся с родными, расскажи им. Позволь им помочь тебе.
Как мог Рикмен объяснить Фостеру, что его брат — почти чужой ему человек, да еще и полусумасшедший после катастрофы? Что жена брата не имеет ни минуты покоя, понимая, что может потерять мужа так же безвозвратно, как если бы его жизнь оборвалась в ночь аварии? Разве Рикмен имел право еще добавить ей тревоги?
Он кивнул:
— Я подумаю над этим.
Фостер внимательно посмотрел на него, будто пытался прочитать его мысли.
— Тебе бы изжить из себя ярость, Джефф. Она тебя просто изматывает, — сказал он наконец.
Рикмену пришло на ум, что Фостер, вероятно, неспроста это говорит. Тот никогда особенно не распространялся о своей воинской службе, но Рикмен знал, что его друг участвовал в боевых действиях.
— Я не могу избавиться от нее, Ли. Пока не могу, — ответил он.
Только ярость сейчас и держала его — избавься он от нее, так, наверно, развалится на части.
Он посмотрел, как Фостер отъехал от дома, и устало потащился в гостиную. Аромат карри наполнял все помещение. Он сложил пустые картонки на поднос и вынес во двор, в мусорный контейнер. Ночь была темной и безлунной, небо щедро усыпано звездами. Он долго стоял, глядя вверх на их тоскливый свет, пока холод не пробрал до костей и убаюканные тишиной ночные звуки не начали шелестеть вокруг.
На душе немного полегчало. Обжигающий жар потери смягчился до ноющей боли, пульсирующей вместе с сердцем. Спад напряжения принес огромную усталость. Он наконец-то захотел спать.
Дом был наполнен усыпляющим теплом. Забраться наверх, казалось, не хватит сил, но он преодолел лестницу ступенька за ступенькой и рухнул на постель одетым. Представил, что Грейс в ванной, на подоконнике горят ароматические свечи, а радио играет что-то мелодичное и успокаивающее.
Но в голову настойчиво лезли иные воспоминания: мертвая Грейс. Ее шея под невозможным углом. Ее лицо закутано в пластик. Он дрожал, стонал, силился вызвать в памяти один из дней прошлой осени, когда Грейс сгребала на лужайке листья. Воинственная сосредоточенность на ее лице удивила его так, что он расхохотался, и Грейс налетела на него как регбист, завалила в огромную разноцветную кучу.
Мысли плыли, бессвязные и тягостные, но уже не такие мучительные, как раньше. Боль притупляли вспыхивающие перед глазами картинки: Грейс, возмущенная его смехом… Грейс сама хохочет, падает, роняет его, листья переплелись с золотыми прядями ее чудесных волос… Он уснул.
Глухой удар.
