Она вдруг очнулась: что, черт возьми, я делаю? Выключила душ и вышла из кабины, пытаясь восстановить в памяти гнев и желание действовать, которые она чувствовала несколько минут назад. Холодный воздух отрезвил ее.
Она с силой шлепнула себя по лицу. Раз, другой. На щеках выступили красные следы. Прилив адреналина заставил ее заняться поисками чего-то — она не знала чего — острого, оружия, может. В шкафчике она увидела только пачку салфеток, тюбик пасты, аспирин, полоскание для рта, флакон мужского одеколона.
Делай же что-нибудь! Она должна… пока наркотик не подавил ее волю… сделать… что-нибудь.
Она швырнула флакон о стену, осколки разлетелись во все стороны. Наталья нагнулась и подняла зазубренный осколок.
Запах… Он напоминал ей об экзотических цветах и горькой терпкости лаймов, горячем летнем дне на море, об ощущении соли и ласкового ветерка на коже. Она ощутила тепло и защищенность, удовольствие находиться там и вдыхать запах лета, снова почувствовать свое нагое тело рядом с телом Мирко, его руки обнимают ее, держат, как что-то изысканное и драгоценное.
Наталья вздрогнула — она стоит в ванной комнате в луже натекшей с нее воды с осколком стекла в руке. Она нахмурилась. Надо что-то делать…
— Таша?
Она вздохнула, сердце неровно забилось. Она любила, когда он называл ее уменьшительным именем. Но она больше не может любить его, потому что…
— Ты плохой, — сказала она. — Ты, Мирко Андрич, плохой человек… — В ее голосе не было злобы. Она сказала то, во что верила, — и в этом не было никаких эмоций. Она хотела действовать, но забыла зачем…
— Слишком поздно… — печально произнесла она, будто отвечая на предостережение.
Андрич разжал ее руку, и она в недоумении уставилась на кусок цветного стекла. Он взял его рукой в перчатке и бросил в угол к другим осколкам, затем завернул ее в полотенце и вывел из ванной.
— Паук, — сказала Наталья, пристально глядя на прозрачную паутину, которой было затянуто все в комнате: пол, мебель, постельное белье. Затем картинка сместилась, иллюзия пропала, и она поняла, что это всего лишь прозрачная пленка, которой накрыты все вещи и паркет.
Мирко был одет в белый защитный костюм, на лице маска, капюшон закрывает волосы. Грех прятать его волосы. У Мирко всегда были такие чудесные волосы.
— Я болею? — Наталья чувствовала, что у нее кружится голова. Но ей было хорошо. Она была счастлива. Его руки такие теплые и сильные. Шелковые. Она не упадет, пока Мирко ее держит.
— Ты ведь не боишься, Таша?
— Боюсь? — Что за странный вопрос. Она повернулась в его руках, чтобы посмотреть ему в глаза. В них стояли слезы.
— Почему ты плачешь? — Она никогда раньше не видела, чтобы Мирко плакал.
— Ты всегда старалась поступать правильно, Наталья. — Его руки сомкнулись на ее шее. — Но это не всегда разумно.
Он вздохнул, в последний раз прося у нее прощения:
— Oprosti mi, Taso!
Сержант-детектив Фостер достал из пакета для вещдоков черные кожаные перчатки Андрича и натянул их поверх резиновых.
— Прости меня, Нэт, — сказал он, не зная, что повторяет слова Андрича. Он обхватил ее шею, аккуратно приставив большие пальцы к синякам с обеих сторон дыхательного горла, затем мягко прижал. Первое, что сделают криминалисты, это возьмут мазки с ее шеи. Пожимая руку Рикмену, Андрич оставил на перчатках достаточно частиц своей кожи, чтобы анализы ДНК получились четкими.
Рот Натальи был слегка приоткрыт. Он колебался: сирены выли уже близко. Ему надо было убираться, и побыстрее.
Он на секунду закрыл глаза и выдохнул, дыхание было жарким под маской.
— Мне правда очень, очень жаль, — прошептал он. Затем провел указательным пальцем по влажной внутренней поверхности ее губ. Он начал вставать, посмотрел ей в лицо, кожа была настолько бледной, что ему казалось, что просвечивают кости черепа. — А, черт!.. — проворчал он и выдернул несколько волосков у нее из головы. Положил перчатки назад в пакет, запечатал его и убрал внутрь защитного костюма.
Констебль обернулся, как только Фостер открыл дверь.
— У тебя тут особо важное преступление, приятель. Ты слыхал об убийствах беженцев?
Парень кивнул.
— Это одно из них. Порядок знаешь?
— Да, конечно… — Тем не менее вид у него был нерешительный.
— Ты вызываешь полицейского врача и криминалистов.
— Я уже сделал это, — ответил констебль.
— Хорошо, — похвалил Фостер. — Ты не должен позволять врачу возиться с телом. Следи за ним. Он должен только войти и выйти. Все, что от него требуется до того, как с ней начнут работать криминалисты, так это констатировать факт смерти. Ты вскрываешь спецкомплект для места преступления. Находишь черный журнал. Регистрируешь всех входящих и выходящих начиная с этой минуты. И если не сможешь подавить желание еще раз взглянуть на труп, ради бога, оденься в защитный костюм.
— А вас, сэр?
Фостер поднял брови:
— Что меня?
— Вас мне тоже зарегистрировать?
Фостер пожал плечами:
— Как скажешь, парень. Раз хочешь записать меня как первого офицера, посещавшего… — Он расстегнул молнию на защитном костюме и начал разыгрывать пантомиму поиска удостоверения личности.
