Но когда я — небритый, вымотанный и вонючий — покидал здание суда рядом с отцом и Артемом, меня это меньше всего волновало. Попросив у отца телефон, я обогнал всех и, умоляя жестом мужиков с фирмы, уже готовых мне кости переломать в суровых мужских объятьях, подождать минутку, набрал Василису. И как только она поняла, что это я, а не отец, радость и предвкушение, несущиеся по моим венам, моментально будто обратились в ледяную воду. Ее голос сначала дрогнул, заставляя мое сердце со всей дури замолотить изнутри по ребрам, а потом стал сухим и отстраненным, останавливая его. Не было похоже, что она рада или хотя бы сердита. Просто вежливый вопрос, в порядке ли я. А я да, в порядке, особенно теперь, когда слышу твой голос и готов смеяться без причины, как идиот. У меня все так хорошо, как давно уже не было. Но чем больше оптимизма я вливал в свой тон, тем отстраненней звучала моя заноза. Разговор был закончен, а я так и остался стоять, пялясь бездумно перед собой. Мне кажется, или моя ледышка вернулась?
Василиса
Неделя. Семь дней, длившихся, казалось, бесконечно, несмотря на то, насколько они были заполнены необходимыми действиями каждую минуту. Семь гребаных пустых ночей, когда лежишь без сна и истязаешь себя воспоминаниями. Разве их так много насобиралось за недолгое время нашей близости с Арсением? Когда на какой-то момент мы стали друг другу чем-то важным? Вроде, и немного, но, очевидно, достаточно для того, чтобы лишить меня сна и заставить то и дело замирать от тянущей тоски в районе сердца и предчувствия чего-то плохого. Угнетало даже наличие такого факта, что я мысленно стала использовать обороты речи, присущие Арсению, словно переопылилась этой его дикостью и полным отсутствием фильтра цивилизации в моменты эмоций. Это в нем всегда на меня как-то действовало. Раньше бесило, потом пугало и завораживало одновременно, теперь… теперь причиняло боль отсутствием всего вообще.
Конечно, я себя усиленно урезонивала, твердила, что, скорее всего, возникли какие-то проблемы. О, да ладно! Будто это могло успокоить мое метущееся сердце! Как в идиотском гадании, чем оно должно утешиться? Тем, что он не изменяет мне, но влип в неприятности и теперь с ним черте что там происходит, но я не вхожу в число доверенных лиц, кому можно об этом знать? Это, типа, проявление мужской заботы и попытка уберечь от лишних волнений? Ну так вот, пользуясь выражениями Арсения Кринникова, охренительно тупая попытка! Или, может, это именно демонстрация того, что я не имею допуска во все аспекты жизни мужчины, с которым сплю? Ведь секс вообще не синоним полному доверию и открытости у большинства людей, а уж в нашем случае тем более. Но разве я ждала другого от Арсения? Может, и не ждала, но мне показалось, что между нами появилось что-то… не высказанное словами, но очень личное, важное, общее. Но неделя молчания говорит об обратном. Значит, все же показалось?
От мысли, что я вложила в происходившее между нами больше смысла, чем было на самом деле, додумала эмоции, дорисовала глубину и объем там, где их и не предполагалось, меня накрывали приступы нервной тошноты. Что, если я неверно считала какие-то знаки Арсения, просто потому что не слишком-то знаю правила, по которым ведутся эти игры между мужчинами и женщинами? Что, если весь трепет и сумасшествие от ощущения близости, что поднимались во мне, и зеркальное отражение которых я, казалось бы, видела в каждом взгляде и движении Арсения, — это просто обычное условие при развитии скоротечного романа? Ведь для чего-то люди идут на них, причем без особых сожалений. Ради сиюминутного состояния влюбленности? Ради острейшей страсти, которая заведомо невозможна в длительных отношениях? Ради горько-сладких воспоминаний, что это было?
Сколько бы я не думала, все только больше запутывалось для меня. Как ни крути, мне сейчас было плохо, очень плохо, а я даже не знаю, закончилось все между нами или это вынужденная пауза, что же будет, когда сомнений в разрыве не останется? А если это же самое произойдет много позже? Это что же, я сама, не осознавая этого, мысленно уже отдала Арсению постоянное место в своей душе и боюсь, что оно ему совершенно ни к чему?
