– По дороге прихватил. От бессонницы. – Он достал из пальто, которое пристроил на свободный стул, плоскую бутылочку. – Тут магазинчик через два дома, охотников на эти мерзавчики нет, а мне, как постоянному клиенту, в любое время: и утром до одиннадцати, и вечером после семи. Но твоему коньяк пока еще не по чину.
– Мне кажется, что бутылка – единственное существо, перед которым он забывает о своей гениальности.
– Распознала уже. Дуры вы, бабы, все-таки. – Он посмотрел на нее, не обиделась ли, и на всякий случай добавил: – Или святые.
– Святость – это не про меня.
– Не наговаривай на себя. Ты же понимаешь, на какую дорогу отважилась. Быть женою преуспевающего поэта непросто; терпеть его капризы, измены и прочие издержки славы, но там хоть самолюбие тешится. А непризнанный гений – это навсегда, это неизлечимо. Нормальный поэтишко, добившись кое-какого успеха, может успокоиться. А гению всегда будет мало.
– И все вокруг обязаны его жалеть и славить.
– А как бы ты хотела, – засмеялся и хитро сощурился, вглядываясь в нее, не столько изучая, сколько оценивая.
– Требует, чтобы все работали на него, нисколечко не задумываясь, что у нас, других, и своя жизнь имеется.
– Родить тебе надо, совсем по-другому смотреть будешь и на себя, и на гениев.
«От кого рожать?» – хотелось крикнуть ей.
И словно услышал.
– Только от него, пожалуй, забоишься.
Вроде и не спрашивал. Отвечать было необязательно. Да и не ждал он ответа. Мудрый старик. Впрочем, старик ли? С натяжкой можно сказать, что в отцы ей годится, но смотрит-то совсем не по-отечески. По-мужицки смотрит. Только в отличие от других стариков не заискивая, без пугливой похоти тайного страдальца. Смело смотрит, и эта смелость ничуть не коробит ее.
– Говорили, что у самой неплохо получается?
– Кто говорил?
– Да уж не твой, конечно. От твоего не дождешься, чтобы он другого поэта похвалил. Соколов распинался.
– Боюсь, что вам не понравится.
– А ты не бойся. Думаешь, старый пень замшел совсем?
– Да какой же вы старый.
– Уговорила, допустим, зрелый. Но не перезрел. Так что добро от дерьма отличить способен. Давай граммов по пятьдесят примем: тебе для смелости, а мне для чуткости – и в бой.
Слушал хорошо. Умно, словно зазывая. Увлеклась и еле заставила себя остановиться. Замолчала, и сразу же выползла на лицо глупая извиняющаяся улыбка. А чего, собственно, извиняться, если видела, что стихи дошли. И все равно. Переволновалась. Он молча плеснул в стаканы. Выпила, заела печенюшкой, пододвинула пачку на его край стола.
– Простите за несерьезную закуску, постараюсь исправиться.
– Ничего, я и рукавом могу. А ты молодец. Честно признаюсь – не ожидал.
– Спасибо, – пролепетала и почувствовала, что краснеет.
– Мне-то за что? Когда Соколов захлебывался, я не очень-то верил. Хвалил, чтобы твоего уесть. Хотя и твой хорош. Диву даюсь порой, как они терпят его. Но речь не об этом, – помолчал, усмехнулся каким-то мыслям. – Удивила. Озадачила и порадовала.
– Боялась, что вам не понравится. Уверена была…
– Догадываюсь, что ты обо мне думала.
– Ничего плохого. Просто привыкла, что мужчины не воспринимают мои стихи.
– Или воспринимают совсем не так, – опять угадал не сказанное. – Прости, но мужицкий взгляд на бабу довольно-таки примитивен.
– А как его изменить?
– Эка чего захотела! Терпи. Натуру все равно не переделаешь. Дело в том, что все наши пустобрехи привыкли жалеть своих выдуманных героев. За это больше платят, и почету больше. А на самом деле они в первую очередь жалеют себя. А ты себя не жалеешь.
– Как-то не задумывалась об этом.
– Знаю. Иначе бы и стихи другие сочинялись. Ох, и нелегкая дорожка у тебя впереди.
