Только вот во время послекомпотных игр, когда дошли до кутерьмы, хозяин апартаментов запнулся и, больно ударившись локтём об сусек, растянулся на земле. Слёзы были, куда без них. Но, к чести и достоинству их выделяющего, это первые, за последние двадцать два дня.
Так что – хорошо живём, не жалуемся.
Соленья ещё не закончились, варенье тоже, а картошки, аж на тыщу миллионов лет растянуть можно.
Главное есть «здесь» и «сейчас», а «потом» будет потом.
Единственное, чего действительно не хватало сыну Марины, так это одной, самой обыкновенной тетради и простого графитового карандаша. Тогда, пускай даже, ничего не видя, он бы смог конспектировать своими рисунками всё то, что происходило в его новом, резко свалившемся мире.
Дети, на то и дети, чтоб выдавать на бумаге все свои мысли, страхи, переживания и проживания.
Зачастую эти буквы/рисунки, характеризуют их существование и психическое состояние, намного точнее, чем ими же сказанное.
Чего только стоит девятистраничный дневник, написанный размашистыми крупными буквами, во время блокады Ленинграда, Таней Савичевой, умершей в эвакуационном посёлке Шатки, от туберкулёза кишечника, первого июня тысяча девятьсот сорок четвёртого года в возрасте четырнадцати с половиной лет:
«1) Женя умерла двадцать восьмого декабря в двенадцать часов утра. Тысяча девятьсот сорок первый год.
2) Бабушка умерла двадцать пятого января в три часа дня. Тысяча девятьсот сорок второй год.
3) Лёка умер семнадцатого марта в пять часов утра. Тысяча девятьсот сорок второй год.
4) Дядя Вася умер тринадцатого апреля в два часа ночи. Тысяча девятьсот сорок второй год.
5) Дядя Лёша десятого мая в четыре часа дня. Тысяча девятьсот сорок второй год.
6) Мама тринадцатого мая в семь тридцать утра. Тысяча девятьсот сорок второй год.
7) Савичевы умерли.
8) Умерли все.
9) Осталась одна Таня.»
Всё ёмко и минималистично – так как и должно быть.
Лишнее излишне.
Ведь
Дай мне великое высказывание великого (пусть даже эта великость будет для меня великовата) и я её поставлю великолепным статусом в социальных сетях.
«Вели» на то и придумана, чтоб делиться.
Павлик же, в данную минуту, делился солёным огурцом с жирафиком Стёклышкиным, но тот, из-за своего высокого роста, согнувшись в три погибели, чувствовал дискомфорт в маленьком пространстве ямки и отказывался от вкусного дара.
В свой киевский период, Семён Семёнович познакомился с Наташенькой Понеделко – миниатюрной стройной девушкой семнадцати лет, с огромным внутренним позитивом, не пропорциональным её невысокому росту.
В шестнадцать, сказав своим интеллигентным и образованным родителям несколько фраз из серии «Не учите меня жить», хлопнула дверью и на два года пропала из их поля зрения. Скиталась по квартирам знакомых, знакомых знакомых, незнакомых знакомых, знакомых незнакомых, ну и остальных хороших и добропорядочных людей. Любила выпить, но при этом не до горизонтально-неадекватного состояния, а так – для поддержания компании, статуса, настроения и чувства прекрасности этого радужного мира.
Сблизилась Наташенька с одноногим юношей достаточно быстро.
Где-то (оба не помнят где) познакомились. Потом случайно столкнулись на улице, прогуляли всю ночь, проделав весь «туристический путь» от Андреевской церкви по одноимённому спуску на Контрактовую площадь, затем на Почтовую, Речной вокзал, далее по набережной к памятнику основателям Киева, после чего, обогнув Киево-Печёрскую Лавру, дошли до Крещатика и в конце вернулись на исходную позицию, чтоб встретить рассвет на холмах, сидя на земле и уже во всю целуясь.
В данный момент она жила у Тольки Спицына, двадцатилетнего парня, у которого Бабий Яр забрал родителей и зрение правого глаза, помутневшего от нервов, но подарил, взамен, их квартиру и полную свободу.
Хозяин жилплощади был парнем хорошим, но сначала не очень-то обрадовался, когда однажды его сожительница, пропав на ночь, утром привела какого-то одноногого парня и уверенно сказала, что теперь он живёт с ними.
И ведь не возразишь ей.
Так три парохода плывущие по реке жизни, добрались, до очередной излучины.
Двое любили одну, а одна любила двоих.
По переменке.
Толька с Сёмой, несмотря на тщательно скрываемую ревность (Наташенька жестко пресекла любые попытки её наружного проявления), подружились, найдя в друг друге полное взаимопонимание, которое раньше почему-то не встречали в других людях.
