Это был очень худой мужчина его возраста, одетый в потемневшую от времени, местами залатанную, бесформенную куртку, из-под которой, до самых пят, спускался чёрный подрясник, скрывающий сапоги. На голове, не клеящаяся с образом, меховая шапка и, положенная для данных субъектов, густая, длинная, уже посидевшая борода.
Попросился войти.
Зайдя в дом, священник произвёл не шуточный эффект на Марину, которая тут же засуетилась, накрывая на стол.
Гость от «Отобедаете?» не отказался.
Ели молча, мало, медленно – одни были сыты (трапезничали меньше часа назад), другой был приверженцем аскетизма.
Первым, словесную тишину нарушил Павлик, задав не особо деликатный, но уже давно пропитавший воздух вопрос – «А вы кто?». В ответ был награждён шиканьем смущённых родителей и долгим подробным рассказом незнакомца.
Приведу его в достаточно краткой форме.
Своё настоящее имя Отец Илларион, предпочитает больше не употреблять, и безуспешно старается искоренить его из своей памяти. В своей прошлой, до православной жизни, он совершил много ужасных поступков, от которых, по его утверждению, отмыться невозможно. Затем, осознав всю гнилость своей души, он, в начале девяностых годов прибился, к Верхотурскому Свято-Николаевскому монастырю, только-только возвращенному государством Русской православной церкви и в котором ещё оставались следы от колонии малолетних преступников, что находилась там при советской власти. Сначала трудился разнорабочим, служкой, потом, видя его стремление к познанию и службе, перевели в пономари, затем в псаломщики, дьяконы, протодьяконы… в итоге, с удивительной для него самого скоростью, он был назначен Пресвитером. Дальше бы больше, но два года назад, Илларион стал свидетелем того, как молодой звонарь Фёдор, за неизвестно какой надобностью, перевесился через металлическое ограждение на колокольне восстановленной Спасо-Преображенской церкви и, не удержав равновесия, рухнул вниз, насмерть разбив голову об перила крыльца.
Старые демоны вернулись.
В ответ, чтоб заглушить их оргическую животную вакханалию, священнослужитель, по собственному настоянию был пострижен в малую схиму, получил новое, третье в своей жизни имя и дал четыре обета.
Но мантийное монашество продолжалось всего лишь девять месяцев – прошлое, так яро воспылавшее, уходить не собиралось.
Тогда Илларион (вновь вернувшись ко второму имени, так как не мог себя считать родившимся заново) принял единственное, на его взгляд, верное решение, несмотря на то, что сам же относился к нему, как одному из самых тяжелых грехов. Но в эту же ночь, когда мысль о суициде укрепилась окончательно, к нему, во сне, явился иеромонах Иона из Пешехонья, что в далёком тысяча шестьсот четвёртом году основал сей монастырь.
Сказал он лишь два слова – «Поска» и «Оставление». На современном языке означающие «Поцелуй» и «Прощение, Освобождение».
И услышаны они были, и восприняты.
Ушел Просвитер из Свято-Николаевского, в поисках того, пред кем всех больше провинился и пока не найдёт, душа покойной не будет.
Закончив рассказ, обладатель трёх имён, опустил взгляд, молча уставившись в одну точку посередине стола.
Взрослые дома Грачёвых, не ожидавшие такого словесно исповедального излияния, озадаченно переглянулись. Нарушать тишину, служившую фоновой музыкой для большего драматического эффекта в повествовании жизненного пути этого очень худого человека с трагическим прошлым, настоящим и скорее всего будущим, казалось кощунственным, запретным, непростительным. Две одинаковые мысли-благодарности близнецы, рождённые под описываемые священнослужителем события, разошлись по головам мужа и жены, этим самым согревая изнутри грудные клетки – «Спасибо Господи за то, что наша семья здорова, едина, сыта, счастлива!»
Павлик, которому наскучило сидеть вместе со взрослыми ещё на том моменте, когда отца Иллариона («И не отец он вовсе! Папа бывает всего один и это мой папа!») только-только назначили пономарём, первое время, ради приличия ещё пытался удержать своё внимание, разглядывая чёрную женскую одежду, в которой пришел странный гость, но и это занятие быстро надоело. Видя то, что её сын извертелся на месте, Марина, извинившись перед принявшим малую схиму, разрешила ребёнку уйти и заняться своими делами, только, по возможности, при этом не шуметь.
Ребёнок ушел, ребёнок занялся, ребёнок вернулся.
Аккурат в тот момент, когда тяжеловесная плита молчания, готова была порвать сдерживающие тросы, и раздавить всю троицу, её породившую, своей неподъемной массой.
Пятилетний мальчишка, даже не догадываясь о том, что он, в виду устоявшихся тысячелетиями правил, должен испытывать благоговение перед служителем Её Величества Церкви, подошел, держа на руках не особо этим довольную Маньку и непринуждённо сообщил – «Смотри какая красивая. А ещё она мышей ловить умеет»
«И в правду красивая» – очень медленно, дрожащим голосом ответил Илларион, затем, под удивлённые взгляды Грачёвых, встал, надел куртку, шапку, сапоги (и как только эти три, не такие уж и тёплые вещи, защищают его от морозной уральской зимы?) попрощался и вышел из дому.
