«Впрочем, может быть, иные руководители, действительно, талантливы по-своему, для своего времени?— подумал Леонид Матвеевич.— Может быть, далеко не все способны на ломку привычного хода мыслей, которая поначалу пугает нелогичностью? Нил-то, конечно, понимает смысл перегруппировки сил. И все же работать в новых условиях ему нелегко: слишком много времени уходит на «внутреннюю перестройку» во второй половине жизни. Потому-то, возможно, Нил Спиридонович и не торопится перевозить семью, пусть и несладко ему живется на правах командированного. Конечно, не с Москвой неохота ему расставаться, как считают желчные конторщики. Неохота расстаться с лучшей частью жизни, когда ты чувствуешь, что действие окончено и остаются лишь одни философские размышления в эпилоге. Что для него столица, он объездил полстраны, скитаясь двадцать лет по новостройкам. Нет, Нил не старожил московский, а невольный «старообрядец» в хозяйственных делах.I
Недавно Лобов просидел целых два вечера и подготовил подробную записку в ЦК партии. Речь шла о Ново-Стальском комбинате, строительство которого так сильно затянулось. Дальше откладывать было нельзя: семилетний план по Южноуральскому экономическому району, полностью сверстанный, считанный и пересчитанный, на днях отправлялся в Госплан, для окончательного утверждения. Нужно было действовать, не считаясь ни с какой субординацией, иначе потом и вовсе трудно станет доказывать свою правоту.
Лобов постарался как можно короче изложить всю «предысторию» Ново-Стальска, чтобы не отнимать много времени у товарищей из ЦК. Да к тому же его сдерживало другое обстоятельство: председатель совнархоза не очень-то любил копаться в «министерском прошлом». Закончив свой труд глубокой ночью, Леонид Матвеевич дважды перечитал, остался доволен: получилось дельно, без хлестких выражений. Оставалось завтра перепечатать на машинке и положить перед Рудаковым.
Второй раз за свою жизнь Лобов писал в Центральный Комитет. Тогда, сразу же после войны, ему пришлось отстаивать одну стройку в Подмосковье, которую собирались надолго «законсервировать». И вот теперь надо попытаться ускорить сооружение уникального комбината. Все пути изведаны, все средства использованы, — ничего больше не осталось, как идти за помощью в ЦК. Ну, ясно, кое-кому это не понравится, кое-кто будет коситься годок-другой, однако все это в конце концов пустяки. Обиды позабудутся, а дело выиграет.
День был до отказа перегружен всякими совещаниями и тянулся медленно, как баркас по извилистой речонке, где на каждом повороте отмель. Только поздно вечером Лобову удалось поговорить с Нилом Спиридоновичем наедине.
— Что новенького?— спросил тот, уже собираясь уходить.
— Я тебя долго не задержу.
— А я и не тороплюсь.
— Вот почитай, пожалуйста.
— Сейчас или на сон грядущий?
— Нет уж, прочти при мне.
— Ну-ну, располагайся пока. Я вмиг осилю это сочинение и пойдем прогуляемся немножко по морозцу.
Но Нил Спиридонович просидел над докладной запиской добрых полчаса. Его, кажется, ничего в ней не удивило, не озадачило. Он листал и перелистывал ее, и, наконец, отложив в сторонку, бегло взглянул на Лобова, сказал:
— Америку ты не открыл.
— Не подпишешь? — прямо спросил Леонид Матвеевич.— Может быть, тебе не нравятся кое-какие детали, я уберу. Давай обсудим.
— Горячишься ты...
— Тогда я пошлю за своей подписью.
— Это твое личное дело.
— Ну раз уж личное, то я и бланк совнархозовский не стану портить.
Как говорится: за неимением гербовой — пиши на простой. Так, что ли? в у
— Да-а, горяч, горяч ты, Леонид,— устало улыбнулся Рудаков и тяжело поднялся.
— Не хочешь — не подписывай. Не надо!
— Я сказал, это твое личное дело.
И тут Лобова окончательно взорвало. Он тоже встал, легко, порывисто, загородив дорогу председателю.
— Одного не могу понять до сих пор: что тебя связывает, кто тебе мешает драться в открытую? Чего ты ждешь? Вернее, выжидаешь? Неужели, действительно, эта Ярская дамба встала на твоем пути, «противоместническая дамба», как прозвали ее в Южноуральске? Давай поговорим начистоту!..
— Поздно уже,— бросил на ходу председатель совнархоза и направился к двери.
Лобов посторонился. Он постоял с минуту, подумал и быстро вышел из пустого кабинета.
Так и не довелось им в тот вечер вдвоем прогуляться по морозцу. Лобов шел один и вспоминал, как на областной партконференции не в меру запальчивый оратор, критикуя совнархоз, прозрачно намекнул на то, что и сам председатель ждет не дождется «выслуги лет». Рудаков смолчал. Но Леонид Матвеевич не удержался, отчитал «предыдущего оратора», которого и на свете еще не было, когда Рудаков начинал эту самую «выслугу лет» на Волховстрое. «Напрасно ты взял на себя роль адвоката,— сказал в перерыв Нил Спиридонович.— Есть же у нас люди, высчитывающие на пальцах месяцы и недели до отставки. Ну, а если выступающий и меня пристегнул к отставникам, то это для пущей важности. Кто не перехлестывает в критическом жару». Поостыв немного, Лобов рассудил уже иначе: «Может, действительно, лучше бы уйти Нилу на пенсию? Поработал, хватит...»
