— Но ещё никогда кулон не светился красным, — сказала Роуз и, встав с кресла, медленно подошла к Кингу и заглянула тому в льдистые глаза. — Ни разу… до позавчерашней ночи. Я заметила, что он большую часть ночи горел жёлтым. И почти под утро стал темнеть, пока в один момент не стал кроваво-алым… ты представляешь, каково мне было, когда я это увидела?
— Как видишь, я здесь, — спокойно сказал Кинг. — Жив и даже здоров. Возможно, твой артефакт сломался? — попытался он успокоить мать.
Та горько усмехнулась:
— К сожалению, подобная магия не слишком распространена. Она завязана на крови и считается частично запрещённой Министерством. Однако могу сказать одно: она не ошибается. Никогда. И обмануть её нельзя.
«Дьявол», — мысленно сплюнул Кинг. Он и не думал, что родители будут такими параноиками: сделают кровный артефакт только для того, чтобы отслеживать состояние Седрика. Ну и ну, теперь больше нет смысла юлить или врать.
— И это самое странное, — качнул головой отец. — В одно мгновение ты при смерти, однако уже через несколько вздохов кулон становится янтарным, а в течение часа полностью восстанавливает привычный сапфировый оттенок… Сынок, я так понимаю, той ночью ты снова пошёл в Запретный Лес Хогвартса, верно?
— Да, — Кинг уже понял, что скрывать сей факт абсолютно бессмысленно.
— Зачем? — дрогнувшим голосом спросила мать. — Ты ведь говорил, что больше никогда туда не пойдёшь?
— Обстоятельства… вынуждают.
— Пообещай, что больше не пойдёшь туда, Седрик, — попросила мать. — Ты ведь не обязан всё это делать. Я изначально была против твоего участия в турнире, — она перевела строгий взгляд на отца. Тот немного ссутулился и вновь взялся за чашку, сделав пару глотков. — Но раз уж ты участвуешь… главное — выжить.
— Я знаю, мам, мне жаль, но…
— Поклянись, что по своей воле больше и шагу не сделаешь в Запретный Лес! — она вперила в него свой жаркий взор. Её грудь часто вздымалась от сдерживаемых эмоций. — Поклянись магией, сейчас же!
БУ-ДУМ! БУ-ДУМ! БУ-ДУМ! БУ-ДУМ!
Взгляд Кинга стал холодным, настолько, что когда он пересёкся глазами с матерью, то она отшатнулась и едва удержалась на ногах. Отец едва сдержался, чтобы не достать палочку. В комнате будто похолодало на пару градусов.
Взяв своё сердцебиение под контроль, Кинг постарался нацепить на лицо извиняющееся выражение:
— Прости, мам, но не могу. Я не буду клясться на магии или чём-то ещё. Это мой выбор. И он уже сделан.
— Сынок, — Диггори-старший отвёл руку от кобуры с палочкой и украдкой утёр выступивший пот. — У тебя стало слишком много тайн. Очевидно, о многих из них ведает Дамблдор, но не ведаем мы. Тебе не кажется это несправедливым? Всё же мы — твои родители, и мы всегда будем поддерживать тебя и помогать, чем сможем. Скажи, зачем ты ходишь в лес? Какова истинная причина?
— Я уже об этом говорил, — подошёл к горшку с дымолётным порохом Кинг. Прошло уже больше десяти минут, разговор занял слишком много времени, и ему совсем не хотелось искать какие-то оправдания или придумывать очередную ложь. — Я хожу туда для получения опыта. Могу пообещать вам лишь одно: я пойду в Запретный Лес ещё один раз. Только один. И он будет последним. Обещаю…
— Прозвучало так, — угрюмо заметил отец, — словно ты прощаешься.
— Я не собираюсь умирать, — уголок его губы дрогнул в подобии улыбки. — Я верю в свои силы, и вы верьте. А сейчас… мне пора идти к Дамблдору.
Слова по поводу веры в свои силы были, скорее, самовнушением, нежели констатацией факта. Если против красных колпаков он умудрился облажаться, то что случится, когда он встретит колонию разозлённых акромантулов?.. Думать об этом не хотелось.
Зайдя в камин, он, бросив дымолётный порох под ноги, твёрдо сказал:
— Хогвартс. Кабинет директора.
Его тело поглотило изумрудное пламя.
Роуз села мужу на колени и обхватила его за плечи. Амос отставил чашку и прижал её к себе в ответ.
— Иногда мне кажется, что нашего сына больше нет, — тихо сказала она. Из глаз её тоненькими ручейками потекли слёзы. — Он настолько сильно изменился, будто и не он вовсе.
— Это всё из-за потерянной памяти. Ты ведь знаешь, после амнезии люди могут сильно измениться. Однако ты ведь понимаешь, Седрик — всё ещё наш сын.
Плечи Роуз начали подрагивать. Она старалась не всхлипывать, однако ничего не могла с собой поделать, тело её билось в едва слышимых рыданиях.
Она плакала более пяти минут. Амос лишь крепче обнял её, поглаживал по спине и говорил какие-то бессмысленные слова утешения.
Роуз успокоилась, когда часы пробили шесть вечера. Через час им нужно было быть у Уизли.
— Я так скучаю по нему, Амос, — тихо прошептала она. — Так скучаю по прошлому Седрику. По его улыбкам, по его нежностям. По его послушанию и комплиментам. По остроумным шуткам… Знаю, я не должна, ведь вот он — перед нами. Жив, относительно здоров. Но настолько другой… настолько… чужой. Иногда он меня пугает… очень сильно пугает. Наверное, я ужасная мать, раз такое говорю.
