Время остановилось. Зрачок заволокло серебристой дымкой, которая, затем застыв, обернулась чистейшим зеркалом, отражающим уставшее и пребывающее в растерянном изумлении лицо Петра Ивановича. Отражение вдруг зарябило, как если бы на старом телевизоре забарахлил сигнал, а в ушах затрещало, отчего мэру захотелось закричать, но получился лишь глухой прерывистый хрип. Рябь отражения калейдоскопом начала менять причудливые цветные узоры и трансформировалась в новое изображение. Теперь зеркальное полотно зрачка показывало Петра Ивановича в полный рост. Смотря вдаль, он стоял на палубе корабля под мачтой, державшей полные ветра паруса. Бросались в глаза его расправленные волевые плечи и гордо приподнятый подбородок. Будто уверенный в маршруте, команде и снастях опытный капитан, он пребывал в покое. Что-то щёлкнуло, и картинка опять сменилась. Показалась панорама вечернего моря и отдалившийся, уже плохо различимый силуэт корабля, манимого солнцем по золотистой дорожке расплескивающегося на волнах заката. Силуэт, расплываясь в массе воздуха, будто мираж, сжался в точку, пропавшую где-то в середине прячущегося за горизонтом солнечного диска. Едва слившись с ним, корабль в одно мгновение взорвался всепроникающим светом, прекратив видение мэра.
“Сегодня!” – громом раздался голос из ниоткуда.
Пётр Иванович открыл глаза и их вновь ослепило. Луч в комнате никуда не исчез, он всё ещё исходил из стены напротив него. Обнаружив, что всё это время ноги без сознательного участия хозяина самостоятельно продолжали двигаться вперёд, он перепугался: “Сколько я уже иду? Почему комната не заканчивается?”
Пётр Иванович размахивал перед собой рукой, так как попросту не видел, куда идёт, и в момент, когда она соприкоснулась с чем-то твёрдым, яркость луча начала сходить на нет. Мэра остановила стена. Тускнеющий свет исходил от неё откуда-то сверху. Он задрал голову, когда свечение померкло, дав, наконец, возможность осмотреть предполагаемый источник луча. Взгляд остановился в том месте на стене, где сквозь образовавшуюся от яркого света пелену на глазах виднелось лишь едва заметное на фоне грязных обоев желтовато-коричневое пятно. Пришлось сфокусировать зрение, чтобы разглядеть его получше. И спустя несколько секунд на месте пятна стал отчётливо виден тот самый старообрядческий крест, никогда ранее особо не привлекавший его внимание. Скудными бликами на потемневшей бронзе он отражал свет лампочки, висевшей под потолком в прихожей за спиной мэра. Не было больше ни свечения, ни золотых переливов, вернулись затхлый запах и знакомый стенам морской комнаты мрак.
“Ну, и что это было? – громко и обескураженно спросил мэр, оглядываясь вокруг и адресуя вопрос стенам комнаты и одиноко стоящему дивану как единственным свидетелям произошедшего. – Перепады напряжения, или у меня потекла фляга?” – пошутил он, а губы растянулись в неуверенной усмешке.
Наверное, по профессиональной привычке говорить вслух не то, что хотелось бы, сейчас он кривил душой, но быстро осекся. Услышав себя со стороны, он понял, как стали отвратны ему собственный голос, ужимки и сарказм.
Он закрыл глаза, внутри бушевал пожар ликования, заставивший двигаться какой-то очень древний, мощный, но давно заржавевший механизм.
Мэр положил обе руки на голову и начал растирать макушку, размазывая по лысине пот. Он всё понимал, но не верил в то, что он понимал, да и мысли об электрической природе происхождения света присутствовали, порождая долю сомнения. “Мог ли это быть свет от лампочки в коридоре? Может это он отразился от гладкой поверхности креста и попал мне в глаза? – размышлял он, стараясь выровнять дыхание. – Да. Но разве от этого могло быть так ярко? А видение?”. Сомнение всегда было частью его натуры, однако, где-то там, глубоко внутри он точно знал ответ, а посему, электрическим ли было происхождение света или каким-то другим, ему, по правде сказать, уже было неважно. Осознание произошедшего разогнало его пульс ещё сильнее, изнутри распирало от жара, по мокрой от пота спине бегали мурашки, а лицо стало серьёзным, но не по-деловому, не по-рабочему, а по-настоящему.
Пётр Иванович не был религиозным или набожным человеком, но измученный и эмоционально высушенный своей работой, он воспринял случившееся как долгожданное откровение, послание, глоток свежего воздуха и некий, если хотите, знак, которого, скажем по секрету, он ждал очень давно.
“Боже, неужели?” – уставившись на крест, подумал он.
Пространство вокруг мэра пищащим звоном заполнила строжайшая тишина, защищённая невидимым куполом, который охранял его диалог то ли с крестом, то ли с самим собой.