— Кику-сан говорит, что почти каждая из этих вещей превратит самую скромную даму в распутницу.
«О, Боже, как бы я хотел тебя, распутницу», — думал он.
— Но это только для мужчин, да? — спросил он вслух.
— Чем больше возбуждена госпожа, тем больше наслаждение мужчины, не так ли? — сказала Марико. — Конечно, доставлять радость женщине — также долг мужчины. А с такими вещами, если он, к сожалению, слабый, старый, усталый, он все-таки может достаточно хорошо ее удовлетворить.
— Вы пользовались ими, Марико-сан?
— Нет, Анджин-сан, я никогда не видела их раньше. Они предназначены не нам… жены не для удовольствия, их удел — растить детей и вести дом и хозяйство.
— Жены не ожидают, что их будут удовлетворять?
— Нет. Эти было бы необычно. Это для дам из Ивового Мира, — Марико обмахнулась веером и объяснила Кику, что она сказала. — Она спрашивает, у вас то же самое? Долг мужчины доставлять удовольствие женщине, так же как ее долг доставлять удовольствие мужчине?
— Пожалуйста, скажите ей, что, к сожалению, у нас не так, а совсем наоборот.
— Она говорит, что это скверно. Еще саке?
— Переведите ей, что мы приучены стыдиться наших тел, секса, наготы и… прочим всяким глупостям. Только пребывание здесь заставило меня понять это. Теперь я немного цивилизованнее и знаю больше.
Марико перевела. Он осушил свою чашку. Кику немедленно наполнила ее снова, наклонившись вперед и придерживая длинный рукав левой рукой, так чтобы не коснуться низкого лакированного столика, пока правой она наливала саке.
— Домо.
— До итасимасите, Анджин-сан.
— Кику-сан говорит, что ваше мнение так много значит для нас. Я согласна с ней, Анджин-сан. Вы сегодня заставили меня почувствовать гордость за нас, японцев. Но, конечно, это совсем не так ужасно, как вы рассказываете.
— Это хуже. Это трудно понять, еще труднее объяснить, если вы никогда не жили там. Видите ли, на самом деле… — Блэксорн обратил внимание, как они смотрят на него, терпеливо ждут, одетые в яркие разноцветные одежды, такие милые и чистые, комната такая яркая и опрятная, уютная. Мысленно он стал сравнивать все это с его английским домом: солома на земляном полу, дым из открытого кирпичного очага, поднимающийся к отверстию в потолке; только три новых очага с трубами было тогда во всей его деревне, и то только в самых богатых домах. В коттедже две маленькие спальни и одна большая неопрятная комната, служившая кухней, столовой и гостиной одновременно. Ты входил в морских сапогах, летом и зимой, не замечая грязи, навоза, садился на стул или скамейку, дубовый стол был захламлен так же, как и комната, здесь же три или четыре собаки и двое детей — его сын и дочь его умершего брата Артура, ползающих, падающих и играющих на полу. Фелисите готовит, ее длинное платье волочится по грязи и соломе, служанка шмыгает носом и путается под ногами, а Мэри, жена Артура, кашляющая в соседней комнате, лежит при смерти, но никак не умрет.
Фелисите, милая моя Фелисите. Ванна раз в месяц, и то летом, в медном корыте. Но лицо, руки и ноги она моет каждый день. Фелисите, всегда прячущая тело до шеи и запястий, закутанная в толстые шерстяные одежды, которые не стираются месяцами или годами, воняющая, как все, искусанная вшами, как все, страдающая от чесотки.
И все глупые поверья и убеждения, что чистота может убить, что вода может вызвать простуду и принести чуму, открытые окна могут привести к смерти, что вши и блохи, мухи и грязь, и болезни — все это Божье наказанье за грехи на земле.
Блохи, мухи, свежая солома каждую весну, но каждый день — в церковь, а в воскресенье дважды, чтобы выслушать Слово, вкладываемое в вас: ничто не важно, кроме Бога и спасения.
Рожденная в грехе, живущая в стыде, обреченная на жизнь в аду, вымаливающая прощение и спасение, Фелисите столь предана Богу и так полна страха перед ним и так стремится на Небо. Потом идет домой обедать. Снимает кусок мяса с вертела и, если он падает на пол, поднимает его, стирает грязь и ест, если собаки не успеют схватить первыми, но всегда бросает им кости. Отбросы все на полу, откуда выметаются и выбрасываются на дорогу. Спит чаще всего в том, в чем ходит днем, и чешется, как собака, все время чешется. Стареет такой молодой и так безобразна уже в молодости, а умрет совсем молодой. Фелисите. Сейчас ей двадцать девять, поседела, осталось уже мало зубов, старая, морщинистая и худая.
— Раньше времени, бедняга. Боже мой, как бессмысленно, — выкрикнул он в ярости, — все уходит даром!
— Нан дес ка, Анджин-сан? — сказали сразу обе женщины, выражение их лиц изменилось.
— Извините… просто… вы такие чистые, а мы такие грязные и все так впустую, бесчисленные миллионы, многие поколения, я тоже, вся моя жизнь… и только потому, что мы не знаем ничего лучше! Боже мой, как безнадежно! Эти священники — они образованные люди и наши учителя, ведут все обучение, всегда во имя Бога, грязь во имя Бога… Это правда!
— О, да, конечно, — успокаивающе сказала Марико, тронутая его страданием, — ради Бога, не расстраивайтесь так сейчас, Анджин-сан. Вот завтра…
