— Ничего. Пожалуйста, извини меня. Ты еще хочешь поохотиться на рассвете?
— Поохотиться? Ах, да, это хорошая идея. Спасибо за предложение, это будет кстати. Посмотрим. Ну, спокойной ночи… Да, Тсукку-сан получил разрешение провести завтра службу. Могут пойти все христиане. Ты тоже пойди.
— Что?
— В первый день нового года ты станешь христианином.
— Я!
— Да. По своей собственной свободной воле. Скажи об этом Тсукку-сану наедине.
— ???
Торанага повернулся к нему:
— Ты глухой? Ты больше не понимаешь самых простых вещей?
— Прошу простить меня. Да, отец. Я понял.
— Хорошо. — Торанага впал опять в задумчивость, потом ушел, сопровождаемый телохранителем. Все самураи с уважением поклонились, но он даже не заметил их.
К Наге подошел офицер, также очень удивленный.
— Что произошло с нашим господином?
— Я не знаю, Ёсинака-сан, — Нага оглянулся назад на поляну. Алвито только что покинул ее, направляясь к мосту, его сопровождал только один самурай. — Может быть, из-за этого?
— Никогда не видел, чтобы господин Торанага ходил так тяжело. Никогда. Говорят, этот иностранный священник — колдун, чародей. Мог он навести порчу на нашего господина?
— Нет. Только не на моего отца.
— Чужеземцы меня сегодня озадачили, Нага-сан. Вы слышали этот гвалт — Тсукку-сан и его компания кричали и ссорились, как плохо воспитанные эта?
— Да. Отвратительно. Я уверен, что именно этот человек нарушил внутренний покой отца.
— Если бы спросили меня, я бы сказал, что стрела, пущенная в горло этого священника спасла бы нашего господина от многих неприятностей.
— Да.
— Может быть, сказать Бунтаро-сану о господине Торанаге? Он у нас старший.
— Согласен, но попозже. Мой отец ясно сказал, чтобы я не прерывал тя-но-ю. Я подожду, пока он не закончит.
В мире и спокойствии маленького домика Бунтаро с большим изяществом открыл маленькую керамическую коробку для чая династии Тцанг и поднял бамбуковую ложку, начиная финальную часть церемонии. Он ловко отмерил нужное количество зеленого порошка и пересыпал его в фарфоровую чашку без ручек. На жаровне кипел старинный литой чайник. С той же спокойной грацией Бунтаро налил пузырящейся воды в чашку, поставил чайник на подставку и аккуратно помешал воду с заваркой бамбуковой палочкой, добиваясь равномерного перемешивания.
Подлив полную ложку холодной воды, он поклонился Марико, сидящей на коленях напротив него, и протянул ей чашку. Она поклонилась и взяла ее с таким же утонченным изяществом, восхищаясь зеленой жидкостью, сделала три глотка, помедлила, потом глотнула снова и, допив чай, предложила чашку ему. Он повторил процедуру приготовления чая и снова предложил ей. Марико попросила попробовать чай ему самому. Бунтаро отхлебнул чаю, потом еще и постепенно допил его. После этого он приготовил третью чашку и четвертую. Затем после вежливого отказа Марико, согласно ритуалу, он заботливо вымыл чашку, вытерев ее чудесным хлопковым полотенцем, и разложил все по своим местам. После этого они обменялись поклонами. Тя-но-ю закончилась.
Бунтаро был доволен тем, что он сделал все как можно лучше и теперь на какое-то время между ними восстановился мир. В этот день после полудня они остались одни.
Он встретил ее у паланкина. Сразу же, как всегда, он почувствовал свою грубость и неотесанность по контрасту с ее хрупким совершенством — как один из этих диких, презренных, волосатых айнов, которые обитали в их стране, но были оттеснены на север, за проливы, на никому неизвестный остров Хоккайдо. Все его продуманные слова вылетели у него из головы, и он мрачно пригласил ее на чайную церемонию, добавив:
— Ведь прошли годы с тех пор, как мы… Я никогда не устраивал ее для вас, но сегодня вечером будет подходящий момент. — Потом он выпалил, не зная, что сказать, только зная, что это глупо, невежливо и совсем не к месту: — Господин Торанага сказал, что нам надо поговорить.
— Но вы так не считаете, господин?
Несмотря на всю свою решительность, он вспыхнул, голос его зазвучал отрывисто:
— Мне бы хотелось согласия между нами. Я ведь нисколько не изменился, да?
— Конечно, господин, почему бы вам меняться? Если что-то не так, то не из-за вас, а из-за меня, я прошу вас простить меня за это.
— Я прощаю вас, — сказал он, возвышаясь горой над ее паланкином, остро осознавая, что все смотрят на них, в том числе Анджин-сан и Оми. Она была необыкновенно прелестна, с высоко подобранными волосами, опущенные глаза казались такими покорными, а для него все-таки наполненными черным льдом, который всегда вызывал в нем ярость, слепое бессильное бешенство, зовущее его убивать, кричать, уродовать, бить, вообще вести себя так, как никогда не должен вести себя самурай.
— Я снял Чайный Домик на сегодняшний вечер, — сказал он ей, — на вечер после ужина. Нам приказано сегодня ужинать с господином Торанагой. Я был бы польщен, если бы вы были моей гостьей после ужина.
— Это я буду польщена, — она поклонилась и ждала с так же опущенными глазами, а он хотел сбить ее на землю смертельным ударом, потом уйти и вонзить нож себе в живот крест накрест, чтобы эта боль сняла мучения с его души.
