«Фыр-фыр!» – фырчала «копейка», таким образом давая понять хозяйке, что считает эту затею сомнительной. Тетёхина мысленно соглашалась с автомобилем: «С чего я, дура, вообще чёрту поверила? Может, он не помочь мне хочет, а в могилу свести».
Подозрения крепли из-за разыгравшейся непогоды. Бес бежал, часто-часто переставляя копытца, оттого поднялась метель. Снег носился вокруг «Жигулей»: залеплял зеркала, издевался над метавшимися туда-сюда дворниками. Пространство утратило цвета, кроме черного и белого. Зато переполнилось шумами. К дребезжанию стекол добавился неотвязный звук «уу-уу». Ветер выл с такой силой, словно разом решил выплеснуть накопившуюся во вселенной тоску.
Невозможно было понять, где небо, а где земля, едет автомобиль по дороге или завис над пропастью. В этом ином мире единственным ориентиром оставался маячивший впереди гроб на ножках.
На подъезде к большому городу ветер утих. Улицы слепили яркими гирляндами. Тысячи лампочек подмигивали прохожим, торопившимся на рождественскую всенощную. Деревянные двухэтажки, зажатые между стеклянными исполинами, походили на пряничные домики. С неба на их худые крыши сыпался снежный сахар.
Несмотря на поздний час, на главной площади было многолюдно. Горожане стекались к храму, стоявшему возле правительственного здания. Они беспокойно оглядывались на женщину и гроб, которые вдруг возникли у дверей белого дома. Одни доставали телефоны, чтобы запечатлеть странную картину, другие опускали головы и ускоряли шаг. Вскоре вокруг Ирины Семёновны образовалась толпа.
Губернатор в ту ночь так и не попал на церковную службу – пришлось созывать срочное совещание по поводу вопиющего случая. О скандале узнали в Москве. Было велено в кратчайшие сроки распутать таинственный клубок.
Ритуального агента поймали. С ним угодили в тюрьму и его сообщники. Та же участь ждала санитаров, вымогавших взятки. Чуть не сел за мошенничество выпускник театрального института, но он быстренько принял священный сан, и получилось, что вроде и не было никакого обмана.
Дошло даже – трудно поверить – до передела ритуального бизнеса. Оказалось, что в маленьком городе, где жили Тетёхины, на этом рынке значились два главных игрока – предприниматель Трупов, выбравший род деятельности, созвучный фамилии, и влиятельный депутат Моржов, точнее его жена. К первому и обратился Ефим Обещалов, когда решил помочь отчаявшейся вахтерше. Моржову это, разумеется, не понравилось, и он направил своих людей на кладбище, чтобы подпортить конкуренту и молодому коллеге похоронную пиар-акцию. Когда Обещалов узнал, кому перешел дорогу, мигом бросил свою затею и поехал в светлые кабинеты мириться.
После этой истории Моржов почти весь свой капитал потратил на откуп от проверок, коими его завалили сверху. Ему даже пришлось отказаться от строительства церкви на кладбище, которое черт избрал для ночных прогулок. На то рогатый и рассчитывал.
Геннадия Васильевича похоронили на следующий день после Рождества. Таких почестей не удостаивались даже самые видные горожане. Погребением руководил обходительный церемониймейстер, гроб опускали в яму на специальном лифте, а вместо могильный плиты установили внушительный бюст. В то время было модно украшать площадки перед входом в образовательные учреждения бронзовыми Ломоносовыми, а Тетёхин уж очень на него походил. Один такой образец пылился в мастерской местного скульптора. Ему потребовались сутки, чтобы превратить известного ученого в кладбищенского сторожа. Крест с фотографией Матвея, пострадавший от стычки с капюшоноголовыми, заменили на добротную мраморную плиту.
После похорон вдова вернулась в квартиру и выпотрошила кресло. Миллионы, хранившиеся под мягкой обивкой, она употребила на покупку дома на берегу Черного моря.
От мягкого климата и сама Ирина Семёновна стала мягче, раздобрела. Дни свои занимала солнечными ваннами и продолжительными купаниями.
Когда кончался сезон – ехала в родной городок. Навещала родственную могилу: оттирала от бюста Ломоносова-Тетёхина белые следы, оставленные птицами, припадала губами к изображению сына на мраморной плите. Подолгу плакала.
На груди ее красовался внушительных размеров золотой крест. Его отлили из мужниных коронок.
Наверное, потому черти и обходили женщину стороной.
Колбасу и сыр Анатолий Степанович Мемуаров убирал от своего сына Пети в сейф, установленный на самой верхней полке холодильника, – так высоко, что достать до него мальчик мог только взобравшись на три толстых энциклопедии, сложенные в стопку на стуле.
Черный ящик был заперт на навесной замочек.
Взрослый мужчина, наверное, взял бы кусачки и запросто перегрыз ими шею замка, но первоклассник, никогда ничего не взламывавший и вдобавок больше всего на свете боявшийся гнева отца, беспомощно вглядывался в морду сейфа и глотал слюни.
