Петя воображал, как толстым слоем намазывает майонез и кетчуп на кусок хлеба – черного или белого, неважно. Сверху кладет докторскую колбасу – нежно-розовые кругляшки толщиной в сантиметр. А уже их прячет под треугольниками ноздреватого сыра. Потом все это отправляется в духовку. Вуаля! Горячие бутерброды готовы.
А какой от них аромат!
Петя повел носом: на кухне уныло пахло сигаретами и пылью, в солнечных лучах распадавшейся на белые точки.
Когда мальчик получил свою первую двойку, он так переволновался от предстоящего объяснения с отцом, что съел целую палку докторской колбасы и весь сыр, что был в холодильнике. Этот эгоистичный поступок сына, да еще и плохая отметка в его дневнике очень разозлили Мемуарова-старшего, который и без того вернулся домой в плохом настроении после тяжелого рабочего дня. Он был водителем троллейбуса, следовавшего по третьему маршруту, самому протяженному в городе-миллионнике.
Мемуаров достал из шкафа ремень, который хранился дома исключительно для воспитательных целей, так как брюкам и джинсам Анатолий Степанович предпочитал спортивные штаны на резинке, и хорошенько прошелся им по Петиной пятой точке, бормоча:
– Что ж ты творишь, свинтус? – так Мемуаров называл сына за его тучность и чрезмерный аппетит. – Мать в могилу свел и меня туда же? Хрена с два!
Мальчик терпел удары ремнем молча, потому что знал: слезы еще больше разозлят отца, и тогда тот отправит его, Петю, на полчаса в угол – успокаиваться. Такой вот метод кнута по отношению к Мемуарову-младшему применялся частенько, а вот до пряника дело никогда не доходило. «Я и так толстый, – думал Петя, – куда мне еще пряники?»
Ночью мальчику стало плохо. К саднящим ягодицам прибавилась резь в животе. Петя то и дело вскакивал со скрипучей кровати, стоявшей у стены, за шкафом, и бежал в туалет, стараясь делать это тихо, но все равно шумел и не давал отцу спать.
Ночевали они в одной комнате, потому что других в квартире не имелось.
Пока Петю рвало, Мемуаров-старший, недовольно кряхтя, ворочался на своем диване. Наконец он опустил голые пятки на пол, решительно взял в руки трубку стационарного телефона и вызвал скорую помощь. Через два с половиной часа в квартиру сонными мухами вползли медики.
Они измерили мальчику температуру, сделали, как назло, укол в ту ягодицу, которая больше болела, сказали, что утром нужно обязательно явиться к участковому врачу и сдать анализы («Вдруг, это не просто отравление, а что похуже, например, кишечная инфекция!»), и на словах отца: «Да это он бутербродов, едрид-мадрид, обожрался!» – уползли на следующий вызов.
– Тьфу! – ругался Мемуаров-старший, укладываясь спать. – Только ковер мне зря ботинками истоптали. У нас в стране не медицина, говно! Ничё-ничё, больше такого в моем доме не повторится. Уж я меры приму.
Этими мерами стала установка в холодильнике сейфа.
Подергав замок – вдруг отец забыл его закрыть, в спешке собираясь на работу, – и убедившись, что черный ящик надежно заперт, Петя аккуратно спустился на пол с вершины башни, сооруженной им из книжек и стула. Он отварил себе макарон, съел их, хорошенько сдобрив острым кетчупом, и, вымыв в раковине тарелку с вилкой, отправился в комнату – поспать часок перед тем, как засесть за уроки.
Днем он обычно дремал на отцовском диване, так как Анатолий Степанович требовал от сына, чтобы кровать была идеально заправлена – без единой складочки на покрывале. А Петя спал беспокойно, во сне крутился как егоза и лишний раз комкать постельное белье не хотел.
Диван – когда-то гордость семьи Мемуаровых, а теперь грустное напоминание о былом семейном благополучии, – стал первым совместным приобретением Петиных родителей в браке. Со временем лак на деревянных подлокотниках облупился, обивка поблекла. Её цвет, прежде ярко-зеленый, как первая трава весной, превратился в бледно-желтый – один-в-один увядающий осенний лист.
Мемуаров-старший покупать новый диван отказывался. Он уверял, что найти другой такой же удобный невозможно, ведь за годы в обивке образовались выемки, идеально повторяющие выпуклости его тела.
Недавно, правда, отец приобрел специальное покрывало, чтобы скрыть от посторонних глаз неказистость дивана и тем самым уберечь его от критических замечаний всяких там вертихвосток.
А дело вот в чем.
В очередной раз домой к Мемуаровым нагрянула соседка Люда – хорошенькая вдова с пергидрольной шевелюрой – за солью. Она, как всегда, была одета в короткий красный халатик с кружевом, пущенным по рукавам и низу. Выпятив грудь, дамочка впорхнула с лестничной клетки в квартиру и с полчаса щебетала о чем-то в коридоре, хотя Анатолий Степанович уже вручил ей то, что она просила. В хорошенькой головке, под желтыми локонами, догадывался Петя, у тети Люды не доставало мозгов: это ж надо столько есть соли и все время забывать ее купить!
Дверь в комнату была открыта, и в проеме виднелся бок выцветшего дивана. Заметив его, соседка брезгливо сморщила аккуратненький носик. «Фу! – сказала она, накручивая прядь волос на указательный пальчик. – Немыслимо, чтобы приличная женщина на таком лежала!»
