Через несколько дней мы поедем на побережье, возьмем лодку, и Шоу придут в еще больший ужас, узнав, что я почти не умею плавать. Кажется, это нечто совершенно невероятное в их мире хоккейных матчей, игры в крокет и катания на лыжах, но я — дочь банковского служащего, живущего в Лимпсфилде, и училась плавать в местных бассейнах вместе с тридцатью другими дрожащими синегубыми детьми, когда у учителя появлялась возможность нас туда отвести. Тем не менее, как оказалось, я довольно неплохо играю в крокет, несмотря на то, что мне очень сложно оставаться сосредоточенной, когда на улице такая чудесная, теплая погода, а сад Шоу похож на рай. Розарий манит меня зайти туда и потеряться среди цветов. Джанет попросила Гарри показать мне библиотеку и сказала, что я могу брать там любые книги. Если не считать моей комнаты и сада, библиотека стала моим любимым местом в Хартленде. Она очень красивая, с расставленными повсюду диванами, и там обычно никого нет — все предпочитают заниматься чем-нибудь более оживленным. Шкафы здесь набиты книгами — наверное, их тут миллионы. Тома стоят так плотно, что я понимаю: никто никогда их не читал. На вид они такие старые, что мне кажется, будто они рассыплются от неосторожного прикосновения. Но есть здесь и другие книги, поновее, наверное, они принадлежат Джанет. Многие из них мне хотелось бы прочесть — Энтони Поуэлла и Грэма Грина, Эрнеста Хэмингуэя и Нэнси Митфорд, — но я уверена, что мне не хватит на это времени.
Сегодня я обнаружила довольно укромное местечко, прямо напротив стены, которая целый день впитывала солнечный свет и сохраняет тепло даже в вечерней тени, отбрасываемой глицинией. Я принесла маленький коврик, найденный в гардеробной, и устроилась с двумя книгами, одна — чудесная история о женщине, исследующей Африку, под названием «Путь в Тимбукту», а другая — последние романы Айви Комптон-Бернетт. Первая книга для развлечения, вторая — для вечерних размышлений. Но просидела я там недолго, вскоре меня нашел Джон. Он самый старший из молодых людей — ему исполнилось двадцать четыре, и он работает в Лондоне. Его послали, чтобы развеселить меня, и велели не оставлять до ужина. Джон сказал, что мать строго-настрого приказала ему, чтобы мы не чувствовали себя одинокими. Он всегда смеется и заставляет смеяться других, и загрустить в его обществе невозможно. Мы с Джоном пошли прогуляться, и он рассказывал мне о новом сорте роз, который вывел хартлендский садовник и назвал его «Джанни», в честь хозяйки дома. Я пыталась запомнить все, что он мне говорит, чтобы рассказать потом своей маме, ведь она так любит розы. А потом Джон взял мой коврик, книги и повел меня пить чай. Я не сказала ему, что люблю оставаться одна, тут, где так чудесно пахнет, где очень просторно и можно читать, писать и думать о маме; в этом замечательном месте, в такой чудесный вечер. Направляясь к дому вместе с Джоном, я слушала его рассказы и смеялась вместе с ним.
— К тебе пришли, Эдди.
Закончив разбирать бумаги в своем душном кабинете, я стояла в кухне и украшала четыре морковных торта для чайной вечеринки, которую миссис Дженкинс-Смит устраивала для дочери. С сегодняшнего утра мои мысли ходили по кругу, и я настолько устала, что мечтала забыться, даже если забытье придет в виде восьмидесяти пяти маленьких морковок и тридцати кроликов, сделанных из ярких разноцветных марципанов. Я только-только достигла приятного состояния отрешенной концентрации, вырезая зеленые и морковно-оранжевые заготовки, и в этот момент Клер распахнула кухонную дверь.
— Пришла Грейс? — спросила я. Оранжевый цвет слегка поплыл у меня перед глазами, когда я покосилась на рабочую поверхность. — Скажи ей, что налоговые накладные и новое посменное расписание лежат на столе.
— Нет, все намного лучше.
Клер принесла охапку багетов с прилавка и с восторгом покосилась на моего друга Эндрю, который как раз переступил порог кухни, — длинноногий, высокий, загоревший за неделю, которую он провел со своей девушкой и ее семьей в Марселе. Там было чудесно, солнечно и тепло — двадцать семь градусов, тогда как в Англии выдался самый дождливый май за последние семнадцать лет.
— Привет, Эдс, — произнес Эндрю, немного нахмурившись при виде того, как я мучаю марципан, и глядя на мои огненно-оранжевые руки. — Что делаешь?
— О, ничего особенного, — пробормотала я, взмахнув в воздухе ножом, что могло означать, а могло и не означать украшение тортов и размышления о сестре-близняшке, о которой никто не знал.
— Как прошел отпуск, Эндрю? — Клер все еще стояла в дверях, обнимая багеты и жеманно улыбаясь. — Главное, чтобы тебя не было здесь к тому времени, когда придет Грейс. Никаких посторонних — вот ее главное правило, но я, конечно же, ничего ей не скажу.
— Клер, почему бы тебе не унести все это? — спросила я, и она наконец исчезла, весьма неохотно.
Эндрю пристально посмотрел на меня.
— Выглядишь ужасно, — сказал он. — Стоило мне на неделю уехать, и ты развалилась на части.
